Чтение онлайн

Встал Теп лов.

– Прошу занести в протокол, что господин Ломоносов его сиятельство президента академии поносит и на права его покушается.

Ломоносов побагровел, шагнул к нему, схватил за кружевной воротник.

– Природный россиянин, который честолюбия ради отечеству вред причиняет, вот чего достоин… – повернул его спиной, наддал коленкой в зад, вышиб из конференции.

Академики вскочили, схватились за парики, закричали все разом.

Ломоносов повернулся, посмотрел на них:

– Жалкие угнетатели наук, вы от просвещения россиян уменьшения своей силы опасаетесь. Я же жизнь свою положить готов за то, чтобы выучились россияне…

Повернулся, ушел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

При роскошном дворе гетмана Украины Кирилла Григорьевича Разумовского чины были малороссийские, а обычаи французские.

Секретарь его, Григорий Николаевич Теплов, два казачьих полковника и правитель академической канцелярии Иоганн Данилович Шумахер были допущены к утреннему туалету.

Гетман сидел к ним спиной, лицом к зеркалу, француз-парикмахер поправил букли парика, стер пуховкой следы пудры на лице, отошел, посмотрел на гетмана, стал на цыпочки, отставил руки:

– Parfaitement! [49]

Гетман пристально посмотрел в зеркало, ткнул пальцем в ухо:

– Волосы, не видишь?

Парикмахер подхватил пинцет, занялся ухом. По сторонам два лакея держали роскошный кафтан, шитый золотом, и голубую ленту с бантом и золотым ключом*.

Гетман кивнул Теплову в зеркало:

– Дела какие есть? Спешу: во дворец еду.

Теплов, шагая мягко, как кот в сапогах, приблизился к зеркалу.

– По причине великого озорства и шума, учиненного академиком Ломоносовым в последней конференции, и поношения им вашей особы господа десьянс академики ходатайствуют о запрещении оному Ломоносову посещать академическую конференцию. О том у господина Шумахера за подписями всех академиков петиция имеется. К тому же господин Ломоносов не столько о науке печется, сколько о приобщении подлых людей к оной, дабы их в чины возвести.

Гетман протянул руку; Шумахер, склонившись, подал свернутый лист пергамента. Гетман развернул, скосил глаза на подписи, буркнул Теплову:

– Изготовить указ…

В руках Теплова мелькнул исписанный печатным почерком лист.

– Прожект указа, ваше сиятельство, уже готов.

– Перо!

Гусиное остро отточенное перо мелькнуло в руках Теплова.

Гетман подписал указ, надел ленту с ключом, кафтан. Все склонились. Он вышел.

После «великого шума» в академии Ломоносов от крайней горести второй день болел: лежал в постели молча, почти не отвечая на вопросы Елизаветы Андреевны, только гладил Леночку по голове, когда та прижималась к его небритой щеке, и вздыхал. На третий день прибыл синодский служка с извещением о вызове Ломоносова в Синод. Ломоносов не поехал. Служка явился вторично, прорвался в спальню, поклонился в пояс:

– Святейший синод требует вас к ответу.

Пришлось ехать. Ехал молча; на ухабах, когда встряхивало, хватался за сердце.

В царствование Елизаветы Петровны церковь, введенная Петром I в рамки «духовного регламента», составленного по его указаниям Феофаном Прокоповичем*, когда черному духовенству* под страхом телесного наказания было запрещено писать книги, делать из них выдержки или иметь в кельях чернила и бумагу, а белому* – «мешаться в светские дела», вновь стала воинствующей и обрела силу. Монастырям были возвращены, правда ненадолго, все отобранные Петром земельные владения. Знаменитая своим фанатизмом и изъятая ранее из обращения книга Яворского «Камень веры» стала весьма модной, а Синод получил полную свободу в деле преследования и конфискации неугодных ему произведений.

Петербургское высшее общество во главе с первым кавалером Иваном Ивановичем Шуваловым уже было значительно заражено идеями Вольтера*, которому Елизавета Петровна даже намеревалась заказать написание истории Российского государства. Вельможи иронически относились к «неистовым попам», однако никто не решался говорить об этом вслух.

И вдруг в 1757 году по всему Петербургу стали ходить стихотворные списки под названием «Гимн бороде», причем имелась в виду не просто борода, а борода церковная: «Козлята малые родятся с бородами, как много почтены они перед попами», – и не церковная борода вообще, а именно холеная борода фактического главы Святейшего синода – архиепископа новгородского Дмитрия Сеченова.

В сводчатой полутемной комнате, за длинным столом, в высоких креслах восседали архиереи. Тяжелое черное распятие висело на стене. Древний писец сидел в углу перед толстой книгой, оправляя заплывшую свечу. Председательствовал неистовый в вере Дмитрий Сеченов.

Рядом сидели петербургский архиепископ Сильвестр Кулябко и вятский – Варлаам.

Ломоносов, тяжело ступая, вошел, согнувшись, в низкую горницу, поклонился, сел.

Сеченов погладил холеной рукой длинную расчесанную бороду, сказал строго:

– Слава Господу Богу нашему Иисусу Христу во веки веков!

Ломоносов мрачно ответил:

– Аминь!

– Ведомо ли тебе, раб Божий, что во многих списках пашквиль, именуемый «Гимн бороде», по городу ходит?

– Ведомо.

– В том пашквиле про бороду, коя есть знак христианского благочестия, поносно сказано… – Архиепископ глянул на свою бороду и снова погладил ее.

Ломоносов молчал. Сосед Сеченова, архиепископ Сильвестр Кулябко, тыча пальцем в список, подхватил:

– Здесь сказано:

А далее автор оного пашквиля как против земного царствия восстает, тако и на Небесное хулу возводит:

Тощий иконописный Варлаам закончил дискантом, покачивая головой и вздыхая:

И, глядя на Ломоносова, спросил: – Каких же это мнений ложных – не о духовных ли особах тут речь?

Ломоносов молчал.

Сеченов встал, выпрямился грозно.

– Оный пашквиль, как из слога явствует, не от простого, а от ученого человека и чуть ли не от вас самих произошел. Такому сочинителю надлежит ожидать казни Божьей и отлучения от церкви.