Чтение онлайн

С тех пор как Лина здесь, она уже несколько раз была с Михаилом Ефимовичем в кино, даже съездила с ним однажды в соседний город, где гастролировал московский театр. На обратном пути Лина его спросила: как это так получается, что такой молодой, красивый, способный инженер до сих пор не женат? Лина уже точно не помнит, что он ей ответил. Кажется, ничего не говорил, был всю дорогу задумчив, посматривал на нее и молчал. И Лина подумала: не произошло ли с ним то же, что произошло когда-то с Генрихом? А это она уже знала наверняка: если Михаил Ефимович вторично влюбится в кого-нибудь, то у него это тоже будет первая любовь. У мужчин, подумала она, настоящая любовь, видимо, лишь та, которая приходит после неудачной женитьбы. Нет, она бы не возражала, если бы с ее Ирой повторилось то же, что с ней, Линой. Так думала она тогда, возвращаясь с Михаилом Ефимовичем после театра. Но теперь, если бы с Ирой случилось то же, что с ней, Линой, восемнадцать лет назад, она бы ей этого не позволила, нет. Она бы дала ей прочесть сегодняшнее письмо отца.

Но что она скажет сейчас Михаилу Ефимовичу? Если б он только знал, как подло и низко столько лет ее обманывали. Неужели и Михаил Ефимович ответит ей так же, как однажды ответил на суде обвиняемый, где она была заседателем:

«Мужчина, — сказал он, — не может обойтись без возлюбленной. Так было всегда и так будет всегда, ибо так устроена жизнь, и нечего делать из этого событие...»

Нет, Михаил Ефимович не может такого сказать, но он, безусловно, заметит, что с ней что-то случилось, и достаточно будет ему задержать ее руку в своей, чтоб она растерялась.

И тогда…

От одной только мысли, что с ней может случиться что-то подобное, Лина почувствовала себя униженной и поспешила уйти из гостиницы.

Вместе с ключом она оставила дежурной записку для Михаила Ефимовича, в которой, извинившись, написала, что, к сожалению, в кино пойти не сможет: ее срочно вызвали на междугородную. А что она завтра скажет директору электростанции? Она ведь уезжает на неделю раньше срока. Придется что-нибудь придумать. Не всегда можно говорить правду. А как объяснить в институте неожиданный свой приезд? Может быть, сходить в поликлинику и попросить у знакомого врача больничный лист на несколько дней? Врачу она, конечно, расскажет, что произошло. Нет, не все. Все она не может рассказать даже себе — не хватает дыхания и останавливается сердце. Оставаться ей здесь нельзя, надо поехать туда и повидаться с «той». Ей необходимо узнать, действительно ли эта Фрида бывшая жена Генриха или другая женщина. Правда, это изменить ничего не сможет. С Генрихом кончено! С ним она разойдется! Это решено. Но кто эта Фрида, ей, Лине, не безразлично. О, как ей хочется, чтобы ею оказалась бывшая жена Генриха! О, как она этого желает!

В жизни ничто не остается безнаказанным: за то, что она когда-то отняла Генриха у первой его жены, Лина теперь расплачивается. Она это заслужила.

А если это другая? И это ей надо знать. Тогда они разойдутся с Генрихом как враги, и не только потому, что он с кем-то изменил ей. Он осквернил ее самые святые чувства. С самого начала все было ложью. И то, что Фрида, как он сказал, переехала сразу после развода в другой город, и то, что клялся, что не знает, в какой город она переехала. Как низко и гадко он ее обманывал.

Куда ей сейчас податься? Пойти позвонить в филармонию и спросить, где теперь на гастролях ее муж? Нет, до этого она не унизится. Она слишком себя уважает. А может быть позвонить домой? В письме Генрих же пригласил эту Фриду к себе. Но отсюда звонить нельзя: Генрих не снимет трубку. А телефона-автомата, без этих длинных гудков и телефонистки, чтобы он не догадался, что это звонит ему она, здесь нет. Для этого надо поехать в соседний город. На автобусе туда два — два с половиной часа. Звонить надо только ночью. Он же не будет с вечера сидеть со своей «дорогой и необыкновенной» дома. Конечно, проведут вечер в ресторане. Когда он услышит обыкновенный звонок, никогда не подумает, что это звонит Лина. Генрих знает, что в этом городе нет автоматов. Она позвонит, но не отзовется, будет молчать. А может быть, отозваться и сказать, что ей придется здесь задержаться еще на несколько дней. Только бы не подвел ее голос, ее собственный голос.

Даже после того, как Лина свернула в незаметную улочку, где уже не должна была бояться встречи с Михаилом Ефимовичем, она все же продолжала идти по-прежнему быстро, словно от кого-то убегала и от кого-то пряталась. Этот «кто-то» с самого начала, как только вышла из гостиницы, была она сама. Впервые за все свои тридцать семь лет Лина встретилась с глазу на глаз с самой собой и от самой себя хотела убежать, — Лина, которую все ее друзья и знакомые считали смелой, решительной, оказалась совсем не такой. И первой узнала об этом она. И еще она узнала: как бы она с собой теперь ни боролась, не победит в себе ту Лину, которая час назад с такой силой бросила ее на пол, а теперь гонит ее в соседний город к телефону-автомату, уговаривает оставить незаконченную работу, вернуться ночью домой, тайно, по-воровски проникнуть в свой собственный дом, чтобы застать их вместе, как будто от того, застанет она их или не застанет, что-либо изменится. С той минуты, как Лина прочла письмо Генриха, между ней и мужем все кончилось. Он, конечно, попытается оправдаться перед ней, может даже сказать, что Фрида — выдуманное имя, что он не перепутал конверты, а послал это письмо с умыслом, хотел возбудить ее ревность, ему казалось, что в последнее время она отдалилась от него. Генрих, возможно, смог бы ее уговорить, она хотела, чтоб он ее уговорил, но вернуть ее ему никогда не удастся. Никогда! И что бы ни произошло сегодня между нею и Михаилом, она не чувствовала бы себя потом перед кем-то виноватой. С той минуты, как она получила его письмо, она не должна перед Генрихом оправдываться. Ни перед кем не должна оправдываться. Она свободный человек!

«Вы свободный человек! Вы не должны ни перед кем оправдываться! Вы свободный человек!» — звучало у нее в ушах. Лина это так отчетливо слышала, что невольно оглянулась, словно надеялась увидеть возле себя того, кто все время ее уговаривал вернуться в гостиницу, убеждал ее в том, что отныне она свободный человек и не должна ни перед кем оправдываться, ни перед кем чувствовать себя виноватой.

Узкая пыльная улочка с деревянными домами и заборами, за которыми тянулись к заходящему солнцу ветки, густо увешанные прозрачными яблоками, постепенно спускалась с горы и неожиданно привела Лину к отлогому берегу полноводной реки, где она могла встретить знакомых. Если Михаил Ефимович не пошел без нее в кино, то вполне возможно, что она и его здесь встретит. А Лина надеялась, что эта узкая тихая улочка надежно спрячет ее, чтобы никто не видел, как она убегает от самой себя.

Река здесь гораздо шире, чем там, выше, где Лина две недели назад сошла с теплохода. С тех пор как приехала сюда, она так успела привыкнуть к зелено-голубой воде молодого моря, что плещется за окном ее рабочей комнаты на гидроэлектростанции, что перестала замечать реку, так же как не замечала четырех- и пятиэтажных домов с балконами в деревнях и поселках, которые она проезжала. Но как бы широка ни была здесь река, Лина с легкостью бы ее переплыла, будь с ней купальный костюм. Вышла бы на тот берег и ушла бы в зеленые, густо заросшие горы, которые смотрятся в воду, дивясь своей красоте. Видимо, она здесь, на берегу впервые, иначе уже знала бы вот эту разрытую гору с глубоким карьером, из которого то и дело выезжают самосвалы, нагруженные известняком, отнятым силой у обнаженной горы и тем самым словно униженной перед соседними горами. Эта голая гора выглядела как оставленный в центре прекрасного нового города безглазый каменный остов сгоревшего дома, чтобы остальные дома не забывали об их возможном конце. Да, конец этой голой горы уже близок, еще год, еще два — и ее до основания разроют, сровняют с землей. А гора — это не лес, который можно вырубить и снова засадить и вырастить, снова воскресить.

Заходящее солнце, забравшееся в густо заросшие горы, оставило после себя кусок подожженного, с медно-багровым оттенком неба, отраженного в серой воде. Лина так засмотрелась на обнаженную гору, что, кроме нее, ничего уже не замечала. И неизвестно почему разрытая гора на той стороне реки внезапно напомнила ей крепость, где она впервые встретила Генриха. И этого было достаточно, чтобы она перестала замечать все, что может чем-то помешать ей забраться в музейную темную башню, подойти к самому краю глубокой и темной ямы, где некогда держали закованных бунтовщиков.

...На дворе ярко светило солнце — лето было в самом разгаре, но в средневековой башне даже при широко распахнутых дверях было по-вечернему сумрачно и по-осеннему прохладно и влажно. Стоя возле отгороженной барьером ямы, Лина вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд.

Она обернулась и увидела недалеко от себя высокого молодого мужчину с усталыми глазами, его держала под руку худощавая женщина с ниточкой жемчуга на длинной белой шее. В группе экскурсантов, плотно замкнувших в кольцо экскурсовода — девушку с копной русых волос, Лина эту пару прежде не встречала, но молодой мужчина показался ей сразу очень знакомым. Она его где-то видела, но где и когда вспомнить не могла.

После этого Лина уже почти не слышала голоса экскурсовода. И когда молодой человек при выходе из башни задержался немного, она тоже остановилась. Женщина, державшая его под руку, бросила на Лину странный взгляд и быстро отвела молодого мужчину в сторону.

Больше Лина не видела их ни в самой крепости, ни в крепостном дворе с грозными каменными стенами. Очевидно, женщина с тонкой ниточкой жемчуга, так подозрительно посмотревшая на нее, увела его отсюда. Спускаясь с крепостного холма вниз туда, где жила ее тетя, к которой Лина приехала на летние каникулы в гости, она не переставала оглядываться, не видно ли его, и все старалась вспомнить, где она его все-таки встречала. Лина даже расспрашивала тетю, не знает ли она его, подробно обрисовывала, как он выглядит, уверяя, что не ошибается. Она никак не могла понять, почему тетя так странно смотрит на нее и как-то загадочно улыбается.