Чтение онлайн

–  Почти, - ответил Кузнецов, не отрывая взгляда от заусениц на пальцах Дроздовского.

–  Почти - это, знаете, лейтенант, мишура и поэзия Тютчева или как там еще… Фета, - сказал Дроздовский.
– Слушать далее. В конце ночи, если все будет в порядке, разведка вернется. Ее выход на ориентир - мост. Вот по этой балке, восточное станицы. Это в районе нашей батареи. Предупреждаю: наблюдать и не открывать огня по этому району, даже если начнут немцы. Теперь все понятно?

–  Да, - полушепотом проговорил Давлатян.

–  Все, - ответил Кузнецов.
– Один вопрос: каким образом немцы могут открыть огонь, когда их впереди в станице еще нет?

Глаза Дроздовского окатили его холодком.

–  Сейчас нет, а через пять минут не исключено, - произнес он с подозрительностью, точно хотел оценить, был ли этот вопрос Кузнецова сопротивлением его приказу или же вполне естественным уточнением.
– Ясно, Кузнецов? Или еще не ясно?

–  Теперь - да.
– Кузнецов свернул карту.

–  Вам, Давлатян?

–  Абсолютно, товарищ комбат.

–  Можете идти.
– Дроздовский выпрямился за столом.
– Через час буду на батарее, проверю все.

Командиры взводов вышли. Трое разведчиков из взвода управления, стоявшие около стола, переглядывались, затылками ощущая присутствие здесь Зои, понимали, что в блиндаже они сейчас лишние, пора идти на НП. Но, против обыкновения, Дроздовский не торопил их, молча всматривался в незримую точку перед собой.

–  Разрешите идти на энпэ, товарищ лейтенант?

–  Идите. И вы.
– Он кивнул связисту.
– Передайте Голованову - ровики копать в полный профиль. Ступайте. Пока я здесь, дежурить у аппарата нет смысла. Когда потребуетесь - вызову.

Распахнутая в темноту, проскрипела, закрылась дверь, протопали по берегу шаги разведчиков и связиста, отдаляясь, канули в безмолвную пустынность ночи.

–  Как тихо стало!
– сказала Зоя и вздохнула.
– Слышишь, фитиль трещит?..

Теперь они были вдвоем в этой блиндажной тишине, сдавленной толщей земли, в теплых волнах нагретого печкой воздуха, с звенящим потрескиванием фитиля в накаленной лампе. Не отвечая, Дроздовский все всматривался в незримую точку перед собой, и бледное тонкое лицо его становилось внимательным и злым. Он вдруг проговорил, неприязненно отсекая слова:

–  Чем же это кончится, хотел бы я знать!

–  Ты о чем?
– спросила она осторожно.
– Что, Володя?

Зоя сидела боком к нему на пустом снарядном ящике, держала руки над раскаленной до багровости железа печкой, прислоняла обогретые ладони к щекам, из полутьмы блиндажа улыбаясь ему предупреждающе-ласково.

–  Интересно, где ты так долго была?
– спросил Дроздовский ревнивым и одновременно требовательным тоном человека, который имел право спрашивать ее так.
– Да, я хочу, - проговорил он, когда она в ответ слабо пожала плечами, - хочу, чтобы ты не очень уж подчеркивала на батарее нашу близость, но ты это делаешь слишком! Я тебя нисколько не ревную, но мне не нравятся твои отношения со взводом этого Кузнецова. Могла бы выбрать, по крайней мере, Давлатяна!

–  Володя…

–  Представляю, что было бы, если бы не я, а Кузнецов командовал батареей! Очень хорошо представляю!..

Он быстро и гибко встал, подошел к ней, весь спортивно подобранный, прямой, золотисто-соломенные волосы зачесаны надо лбом, открытым, чистым, даже нежным от цвета волос, и, засунув руки в карманы, искал в ее напрягшемся, поднятом лице, в ее виноватой улыбке то, что подозрительно настораживало его. Она поняла и, сбросив с плеч накинутый полушубок, поднялась навстречу, качнулась к нему и обняла его под расстегнутой шинелью, щекой потерлась о прохладные металлические пуговицы на гимнастерке. Он стоял, не вынимая рук из карманов, и она, прижимаясь щекой, слышала, как ударяло его сердце и сладковато-терпко пахла потом его гимнастерка.

–  Мы с тобой равны, - сказала Зоя.
– Ты не видел меня три часа? И я тебя… Но мы не равны в другом, Володя. И это ты знаешь.

Она говорила не сопротивляясь, не осуждая, смотрела мягкими, отдающимися его воле глазами в непорочную, без единой морщинки белизну его лба под светлыми волосами; эта юношеская чистота лба казалась ей по-детски беззащитной.

–  В чем же? А, понимаю!.. Не я придумал войну. И я ничего не могу с этим поделать. Я не могу с тобой обниматься на глазах у всей батареи!

Дроздовский расцепил ее руки, с нерассчитанной силой дернул книзу и, брезгливо запахивая шинель, отступил на шаг с поджатым ртом. Она сказала удивленно:

–  Какое у тебя брезгливое лицо! Тебе что - так нехорошо? Зачем ты так больно сжал мне руки?

–  Перестань! Ты все прекрасно понимаешь, - заговорил он и нервно заходил по землянке; тень его заскользила, изламываясь на стене.
– Никто в полку не должен знать о наших с тобой отношениях. Может быть, это тебе неприятно, но я не хочу и не могу! Я командир батареи и не хочу, чтобы обо мне ходили всякие глупейшие разговоры и сплетни! Некоторые только злорадствовать будут, если я покачнусь, только ждут! Почему эти сопляки крутятся вокруг тебя?

–  Ты боишься?
– спросила Зоя.
– Почему ты боишься, что о тебе не так подумают? Почему же я не боюсь?

–  Перестань! Ничего я не боюсь! Но здесь все это выглядит знаешь как! Думаешь, в батарее мало наушников, которые с радостью сообщат в полк или в дивизию о наших с тобой… Отлично!
– Он неприятно засмеялся.
– Война - а они там на нарах валяются! Голубки! Фронтовые любовники!..

–  Я не хочу с тобой валяться на нарах, как ты сказал, - умиротворяюще проговорила Зоя и накинула на плечи полушубок, будто ей зябко стало.
– Но мне не стыдно, и я не побоюсь, если это так кого-нибудь интересует, сказать и командиру полка, и командиру дивизии о наших с тобой… - Она, стремясь не раздражать его, повторила его слова.
– Не это главное, Володя. Просто ты меня мало любишь и… странно. Не знаю, почему тебе нравится меня мучить какой-то подозрительностью. Ты не замечаешь, но ты даже целуешь меня как-то со злостью. За что ты мне мстишь?

Дроздовский перестал ходить, остановился подле нее; пахнуло ветерком, сырым запахом шинели; губы его покривились.

–  Тоже нашла мучение!
– проговорил он непримиримо.
– Что ты называешь мучением? Не смеши меня! За что я могу тебе мстить? Целую не так? Значит, не научился, не научили иначе!

–  Я не могу научить тебя, правда?
– примирительно сказала Зоя и улыбнулась ему.
– Я сама, наверно, не умею. Но разве это главное? Прости меня, пожалуйста, Володя.

–  Чепуха!
– Он отошел к столу и оттуда заговорил с насмешливой ожесточенностью: - Первым поцелуям, если хочешь знать, меня учила глупая и сумасшедшая баба в тринадцать лет! До сих пор тошнит, как вспомню жирные телеса этой бабищи!

–  Какая баба?
– угасающим шепотом спросила Зоя и опустила голову, чтобы он не видел ее лица.
– Зачем ты это сказал? Кто она?

–  Это не важно! Дальняя родственница, у которой я жил два года в Ташкенте, когда отец погиб в Испании… Я не пошел в детдом, а жил у знакомых и пять лет, как щенок, спал на сундуках - до самого окончания школы! Этого я никогда не забуду!

–  Отец погиб в Испании, а мать тогда уже умерла, Володя?

Она с замирающим лицом, с острой жутью любви и жалости глядела на его белый лоб, не решаясь взглянуть в пронзительно заблестевшие глаза.