Чтение онлайн

– А ты меня стрельцами не стращай! – баба выпятила грудь. – Ты вообще что за воевода, стрельцами он тут мне грозить будет!

– Я не стращаю, – ответил он. – А просто нужно добро помнить. Отец-игумен меня просил, чтоб как можно скорее привели твоего человека – это значит, дело вправду не терпит.

– Да уж ясное дело, что не терпит, – вздохнула мельничиха, подуспокоившись. – Но и ты-то чего от меня хочешь: чтобы я, старая, среди ночи туда пошла?

– Да Господь с тобой! – воскликнул Максим. – Чего тебе самой по ночам ходить, когда у тебя, вон, сын, здоровый лоб, сидит?

Он кивнул в сторону парня, который уж приладил свою тетиву и теперь следил за их перепалкой внимательными серыми глазами.

Когда Максим сказал про сына, мельничиха сперва воззрилась на инока, как на безумного, потом перевела взгляд на сидящего на лавке парня, а затем вдруг ни с того, ни с сего расхохоталась, так что чуть на пол не шлепнулась. А парень, переглянувшись с ней, тоже рассмеялся, и хоть смех его был низковатый, с хрипотцой, но до Максима тут же дошло, что никакой это не парень, а девка, коротко остриженная, в портки и зипун наряженная.

Тут же он почувствовал, как краснеет.

– Извини, голубь, – сказала Василиса, отсмеявшись. – Сынок у меня один только был, да я его, крохотного еще, схоронила. А ныне у меня только дочка Стеша, вот, прошу любить и жаловать.

Максим странной девице коротко поклонился.

– Могу я, конечно, ее послать, но только если дашь своего коня, – сказала мельничиха, раздумчиво. – На коне еще – туда-сюда. Не догонит никто, глядишь.

– Как же я коня дам? – ответил Максим. – Конь монастырский. Сядет на него твоя дочь – ищи ее потом да свищи, а что я келарю скажу?

– Тьфу ты! – сплюнула мельничиха раздраженно. – Тут такое творится, а он думает только о том, чтоб клячу не увели! Ну, сиди тогда тут, стереги ее до утра!

– Ты меня, матушка, с ним отпусти, – сказала вдруг девица. – На одном коне как-нибудь доедем. Мне с ним худа не будет, я знаю.

И как-то так она по-особенному сказала слово «знаю», словно в нем заключалось нечто тайное, только промеж ней и матерью известное. Мать в ответ на нее тоже посмотрела по-иному, чем прежде.

– Ну, коли знаешь… – протянула она с сомнением. – Тогда поезжай, конечно. А все-таки, ночным делом… Ну, да ладно…

– Только ты, инок, ее береги, – сказала напоследок Василиса, когда они уж на двор вышли. – Одна она у меня, больше никого не осталось.

– Ох, матушка, – Стеша поморщилась. – Я чуть не каждый день в лес хожу, и без коня, и без него, вот, а ничего со мной не делается.

Помог ей Максим взобраться на конскую спину, затем сам сел позади, стараясь к девице не прикасаться – иноку это ни к чему. Волосы Стеши пахли полынью и еще какой-то травой, незнакомой и пряной. Максим со смущением подумал, что сидеть к ней так близко ему очень нравится, но старался эту мысль от себя гнать. Он и так-то не много девок видал, живучи сперва в усадьбе дяди, домоседа и отшельника, а затем – в монастыре. А уж чтобы девки ходили в портках, обтягивающих крепкие бедра – этакого стыда он и вовсе не видывал. А Стеша, кажется, этим не смущалась нисколечко.

– Как же ты можешь знать, – сказал ей Максим, когда они потихоньку выехали со двора мельничихи, – что со мной тебе худого не будет?

– Да уж я знаю, – ответила Стеша коротко. – Я в лес завсегда одна хожу. Там поневоле научишься чувствовать, где лихо притаилось, а где его нет.

– И что ж, во мне нет его?

– В тебе-то? – Стеша усмехнулась. – Нисколечко.

– Ну, положим, что так… Но вдруг что помимо моей воли в лесу случится?

– Коли и случится… все равно, я жива останусь. Мне это явлено было, – ответила она непонятно. – Долго говорить, ты не поймешь. Но матушка знает, что коли мне что явлено, то, значит, так и будет.

– Видение тебе, что ли, было? – переспросил Максим. Отец-игумен всегда говорил, что видения пророческие Господь посылает только святым подвижникам, которые пред тем много Ему порадели. Стеша на святую подвижницу совсем не походила, да и много бы порадеть не успела при всем желании – уж больно молода. Таким видения известно, кто посылает. Точно не Господь.

– Неа, не видение, а… – Стеша на миг призадумалась, – просто знаю, и все. Находит на меня иногда: трясет меня так, что иной раз головой об пол бьюсь и себя не помню. И в ту пору я всякое я вижу такое, над чем в грядущем люди плакать будут.

– Что же ты видишь? – спросил Максим. От такого разговора холодок у него прошел по спине. Правду она говорит или только смеется над ним?

– Недоброе, – негромко ответила Стеша чуть в сторону, слегка сжавшись, словно ей это причиняло боль. Дальше Максим у расспрашивать расхотелось, и поехали они молча.

Рысили они первое время вдоль реки, затем свернули на тропу, уходившую в лес, и с нее еще раза три сворачивали там, где Стеша указывала, ориентируясь по одной ей понятным приметам. Максим к тому времени понял, что обратной дороги он сам не сыщет – заплутает в лесу или выедет где-нибудь в другом уезде, проскитавшись пару дней.

– Далеко ли до человека этого вашего? – спросил Стешу Максим, у которого уж глаза слипались от усталости – а еще ж назад ехать!

– Нет, теперь уж немного осталось, – сказала она. – До свету уже выедем назад, если, конечно, застанем его. А то он ведь на одном месте не сидит: то здесь, то там.

Вдруг Сивка, и до того уже с полчаса неспокойно озиравшийся, и вовсе встал, как вкопанный – и ни вперед, ни назад. Стоит, башкой вертит, на седока озирается, ржет жалобно.

– Плохо дело, – сказала Стеша, заозиравшись по сторонам еще более озабоченно, чем Сивка. – Поворачивай назад, после уж из дома поедем, утром.

– Ты в своем уме?! – воскликнул Максим, но Стеша зашипела и закрыла ему рот рукой.

– Взбесилась ты?! – спросил он, оторвав от губ ее пахнущую полынью руку. – Сама говоришь, нам чуть-чуть проехать осталось. Нельзя медлить, поехали вперед.

Он тронул поводья Сивки, но конь не сдвинулся с места, а, помявшись на месте немного, сделал пару шагов назад.

– Вон, даже лошадь, скотина бессловесная, и та лучше тебя понимает, – горячо зашептала Стеша. – Назад надо скорей.

Максим в ответ на это только стегнул коня поводьями посильнее. Очень не хотелось поворачивать, когда цель уже – вот она. А ну, как из-за этого Серафим помрет? Как он после этакого в глаза смотреть будет отцу-игумену и братии? Да и своя-то совесть заест. Ну, что тут может быть в лесу? Ну, волк. Известно: волков бояться – в лес не ходить.

Конь, нехотя, все же двинулся шагом по тропинке вперед, однако дойдя до зарослей орешника, вдруг заржал и прянул в сторону. Кусты тут же заколыхались – кто-то там, в самом деле, был. Максим ухватился за топор, Стеша вскрикнула и соскочила с седла на землю.

Тут из кустов выскочил некто темный, с растопыренными руками. Человек, должно быть, но почти нагой – только на бедрах остатки дерюжных порток. Прыгнул, зарычал по-звериному – да как вцепится Сивке в шею!

Максим на мгновение оторопел, Сивка взревел и забился, но человек вцепился крепко, словно паук в муху – не выпустил шею. Конь захрипел, завалился набок. Максиму на руку брызнуло чем-то теплым – он в темноте не сразу понял, что это кровь. Видать, ночной тать зубами впился коню в горло! Дух от него был противный и странный, пахло гнилым мясом, грибами, немытым телом и отчего-то сильнее всего – чесноком, словно человек этот съел его целую корзину.