Чтение онлайн

Чудом уберег Максим ногу, чтоб ее телом коня не раздавило, соскочил с седла, а Сивка уже в агонии бьется, хрипит тихо, человек же – точно ли человек?! – вцепился ему в горло, чавкает, ногтями плоть дерет.

Ужас сковал Максима, а тут нападавший оторвался от уже только мелко дрожащего конского тела и поднял на Максима глаза. Был он бородатый, с всклокоченными редкими волосами, и лицо у него было темное совсем, словно налившееся стоячей синей кровью – или это только казалось ночным делом?

А вот глаза у мужика были белесые, неподвижные, совсем неживые. Тут-то Максим и понял, что никакой это не мужик, а упырь могильный, про каких в страшных сказках сказывают. Максим таких много слышал, пока в миру жил, да никогда не верил, что такая страсть на самом деле по свету ходит.

Зарычал упырь, на Максима взглянувши, кинулся вперед. Максим от ужаса вскрикнул и рубанул его с размаха топором в темя. Раздался стук, словно в колоду топором ударили, и вошел топор лихо, на полтопорища.

Любой человек от такого удара тут же упал бы бездыханным, вот только перед Максимом был не человек, в чем он теперь убедился окончательно. Тварь сперва в самом деле повалилась на землю, но тут же с нее поднялась и вновь повернула залитую кровью харю к Максиму, ощерила зубы. А топор так и торчал из ее полуразрубленной головы.

Максим попятился, скользя руками в лошадиной крови, пропитавшей землю. Теперь оружия у него вовсе не было: да и на что оружие против того, кто с топором в голове ходит, как ни в чем не бывало? «Бежать!» – промелькнуло у Максима в голове. – «И на дерево залезть – авось, он там не достанет!»

Но тут раздался короткий свист, и тело упыря дернулось – это впилась в него длинная стрела, отбросив его на землю. Тот сперва засучил руками-ногами, словно муха, проткнутая иглой, затем вскочил и бросился на Стешу, которая как раз накладывала на тетиву вторую стрелу, но выпустить ее явно не успевала. Еще миг, и мертвец впился бы ей в руку окровавленным зубами, но Максим ухватил его за босую холодную ногу и дернул на себя изо всех сил, отчего упырь упал ничком и заскреб рыхлую землю костлявыми пальцами.

Максим тут же прыгнул ему на спину, рванул топор на себя, тот зашатался, остался в руке. Не помня себя, Максим принялся рубить им куда попало: то в землю, то в голову, то в шею, пока из всего этого не вышло месиво и крошево.

– Эй, все, перестань! – услышал он взволнованный голос Стеши, почувствовав, как она тормошит его за плечо. – Уходить надо! Бросай это!

Не сразу, но он поднялся с земли, стараясь не смотреть на то, во что превратилось тело напавшего. Восстать оно более не пыталось, лежало на земле безжизненной тряпкой. Максим почувствовал, как ноги стали ватными, а голова кружится и гудит, словно над ней звонит трехпудовый колокол, и что сам-то он весь в крови, точно в бойне на полу извалялся.

– Идем, быстрее! – Стеша схватила его за окровавленную руку и потащила куда-то в сторону от тропинки, через кусты и валежник. Максим следовал за ней, словно медведь за скоморохом: идти – идет, а куда – не ведает.

– Господи, только бы других не было! – шептала Стеша, потом принялась молиться. Максиму же – вот странно! – даже и молитва на ум не шла, совсем голова была пустая, как котел. Все казалось, что вот-вот он проснется в своей келье и пойдет к заутрене, не может же так быть, чтобы это все было взаправду.

Максиму часто страшные сны снились. Чаще всего снился тот день, когда усадьба отцовская горела, подожженная с нескольких концов опричниками. Как кричал он, семилетний, до хрипоты в горле, бился в руках у дяди, Матвея Семеныча, хотел бежать в дом. Как подъехал потом к дяде начальный над опричниками – тот самый Меченый – в черном кафтане, в собольем колпаке. Ухмыльнулся, спросил, чей мальчишка. Дядя тогда и ответил: мой это сынок, мой. А Максим хотел тогда крикнуть: что ты врешь-то? Не твой я вовсе сын, а батюшки, Романа Семеныча Заболотского. Но не крикнул, закашлялся от дыма. И слава богу, что не крикнул – не сносить бы ему тогда головы.

Много раз он потом видел во сне ту ухмылку, и как человек в черном колпаке тянет к нему руки. И всякий раз после этого просыпался. Теперь же сон еще страшнее, а вот проснуться – никак не выходит.

Сперва они со Стешей бежали вверх по какому-то склону, затем у Максима сбилось дыхание, он шагом пошел, хоть Стеша, видимо более привычная бегать, тянула его за руку вперед. Всякий раз, когда в кустах слышался шорох, Максим хватался за топор и всматривался в темноту. Один раз показалось ему, что в орешнике зашевелился кто-то крупный: зверь ли или иной кто?

Казалось, отвратительный запах гниющей плоти и чеснока преследует его и исходит отовсюду разом, что за каждым кустом притаился ужас с белыми глазами. От этого хотелось вертеть головой во все стороны сразу, хотелось иметь глаза на затылке, чтобы пока смотришь влево, никто справа не подкрался.

Стеша постоянно вертела головой, чутко прислушиваясь и не выпуская из рук лука. Удивительно, но выглядела она куда спокойнее Максима: не испуганная дева в темном лесу, а сосредоточенная охотница.

– Ты раньше таких видала? – спросил Максим шепотом.

– Доводилось, – ответила Стеша. – Да не так близко.

– Кто это был-то?

– А не видно, что ль? – спросила она, взглянув на Максима, как на несмышленыша. – Сказала бы, да накликать не хочу. Пойдем, а то далече еще.

Так они шли по лесу, чутко оглядываясь, до тех пор, пока не начало светать. Когда же среди листьев засверкали первые солнечные лучи, Стеша сняла с лука тетиву и пошла вперед уже быстрее и не так сторожко.

– Теперь они уж не вылезут, – пояснила она. – До ночи.

– Да кто это? Что это? – снова спросил Максим. – Разве бывает такое на свете?

– Как видишь, бывает, – мрачно ответила Стеша. – Неужто ты в монастыре своем про такое не слыхивал?

Максим только головой помотал.

– Поветрие это упырное, – сказала Стеша. – Сызнова началось. Я еще девчонкой маленькой была, когда оно в прошлый-то раз было. Но мать говорила, тогда мертвые восставали и вот так же на людей кидались. Но с тех пор здесь их почти не было – всех тогда истребили. А вот в других местах, сказывают, еще остались, да вот теперь, видать, и до нас добрались.