Чтение онлайн

— Боитесь? — гаркнул я, едва Серафим открыл рот для оправданий. — Тявкать явились исподтишка сюда, ко мне? Нет уж! Не позволю! Имейте отвагу говорить в лицо! Что? У меня в губернии воры перевелись? Казнокрады и взяточники? Взялись помогать, так помогайте, а не…

— А вы, господа, — обращаюсь теперь к приглашенным гостям. — Фиксируйте. Записывайте. И дознание сразу… Так сказать, по горячим следам. Будем ловить и наказывать. На берегах Великого океана тоже должен кто-то служить, вот и поедут…

— И еще! С вас, милейший Серафим Серафимович, список. Кто, когда, где и сколько. Откуда известия до вас дошли. Кто подтвердить ваши обвинения способен. Чтоб нашим… правоохранительным органам не с пустого места начинать! Отправляйтесь немедля. К утру все должно быть готово.

— Вам все ясно, Ириней Михайлович?

— Точно так, Ваше превосходительство, — Варешка с горящими от предвкушения новых расследований глазами, лихо щелкнул каблуками. — Следующим же утром. Согласно бумаг господина Шашкова.

— Эм… Ваше превосходительство? — нерешительно, и даже как-то тоскливо, поинтересовался лектор. — А ежели эти… Гм… Подозреваемые. Не в вашем, Ваше превосходительство, подчинении?

— Это вы о Горных начальниках, что ли намекаете? — снова рычу. Что за бестолочь! О моей взаимной «любви» с Фрезе уже каждая собака от Урала до Владивостока знает. — Так вы, пишите. Пишите! Бумага, она, знаете ли — все стерпит. А мы передадим по инстанциям. И не нужно благодарить. Это наш долг!

На лице Шашкова легко читалось, что благодарить он и не собирался. Еще бы! Легким движением губернаторской руки, из благородного разоблачителя превратиться в рядового кляузника…

Я думал, на этом чудачества доморощенных революционеров и закончатся, но — нет. На последней, пятой лекции, куда, меня за каким-то Дьяволом принесло, эти неуемные нигилисты устроили самый настоящий флэш-моб. И организатором всего этого непотребства, совершенно неожиданно, стал самый, как мне казалось, здравомыслящий человек из Потанинского кружка — Евгений Яковлевич Колосов.

Колосов был выпускником того же Сибирского кадетского корпуса, что и Потанин. Только окончил его лет этак на семь или восемь позже. Мой Карбышев, в бытность свою учащимся этого же самого военного училища, кстати, тоже застал бравого новоявленного фельдфебеля Колосова, высочайшим приказом произведенного в прапорщики. После выпуска, шесть лет служил в Забайкалье в артиллерийских батареях линейного казачьего войска. Пока в начале шестидесятых его не направили в Санкт-Петербург, в Николаевскую академию Генерального Штаба.

И ведь вот в чем ирония Судьбы. Не отличился бы по службе, не выделился бы сноровкой и способностями — не поехал бы в столицу. Не принял бы участие в деятельности Сибирского землячества, не заразился бы этой иллюзией общественной жизни. Служил бы честно, глядишь, и до генерала бы дослужился.

Но случилось то, что случилось. Поручик попросил отставки «по семейным обстоятельствам», и, конечно же, ее получил. Какое-то время служил на прииске в Забайкалье. Переехал в «просвещенный» Томск. Решив пропагандировать «политические идеи и рационализм», открыл небольшую частную школу, с обширной библиотекой при ней. И на почве общей для них любви к книгам, подружился с Кузнецовым — редактором неофициального приложения к «Губернским Ведомостям». А тут как раз и Потанин с Ядринцовым явились, не запылились…

Рационализм я полностью поддерживаю, а пропаганду недолюбливаю. Но что эти люди знают о пропаганде? Так что какой-либо угрозы в деятельности Евгения Яковлевича я не нашел. И был не против того, чтоб молодой Ядринцов привлек поручика в отставке к работе в Обществе Грамотности.

Это я потом узнал, что мои нигилисты сговорились превратить последнюю лекцию в демонстрацию. У Колосова были знакомцы среди семинаристов, которые снабжались у него книжками для чтения вне семинарских занятий. Он и пришел на лекцию Шашкова с целым отрядом семинаристов. В зале благородного собрания один угол был занят эстрадой для оркестра. Поручик встал у перил так, чтобы видеть весь зал, часть семинаристов держал возле себя, других же расставил вдоль стен зала по всей его длине. Они должны были смотреть на своего вожака и подхватывать его аплодисменты. Участники «заговора» заранее познакомились с содержанием последней лекции, в ней, между прочим, шла речь о необходимости открытия сибирского университета. Тут выделялась одна лишь фраза: «Нам нужен университет!». Эту-то фразу решено было превратить в мятежный крик.

В назначенный час зал был битком набит публикой; боковые проходы заняты молодежью, в том числе учеными и их помощниками из местных. Появление лектора по обыкновению встретил гром рукоплесканий. Официально никакого чиновника к нему для контроля приставлено не было, но председатель Казенной палаты, коллежский советник Михаил Алексеевич Гиляров, как представитель того самого «старого чиновничества», с несколькими седоголовыми соратниками, придвинули свои стулья вплотную к кафедре. Я расположился на, так сказать, галерке. В самом последнем ряду, так чтоб хорошо все слышать, но не смущать своим присутствием слушателей.

Лекция началась. Когда из уст лектора вылетала какая-нибудь особенно дерзкая фраза, чиновники приподнимались со своих кресел, стараясь разглядеть, не рукописная ли тетрадь у него в руках. Когда лектор произнес ожидаемые слова, Колосов прямо с эстрады крикнул: «Нам нужен университет!». Семинаристы, стоявшие около стен, подхватили клич, и вот вся аудитория дружно и громко скандирует: «Нам нужен университет!»

Шашков закончил свою последнюю речь огненной цитатой из статьи профессора истории Казанского университета Афанасия Щапова:

— Про новгородцев летопись постоянно говорит: «Взвониша вече, всташа и идоша…» Да, нам нужно снова возбудить, развить в себе посредством мирской сходчивости, совещательности и инициативы, тот энергический, деятельный, живой дух любви, света и соединенья, с которым в смутное время междуцарствия предки наши, живя миром, сходились единодушно, решительно, энергически на мирские сходы, на областные земские советы, — все вместе — и бояре, и гости или купцы, и посадские, и волостные мирские люди, крестьяне, и думали думу крепко всею своею землею и решили земское дело. Нам нужно снова такой же мировой дух любви, совета и соединенья, с каким тогда русские земские люди дружно, живо переписывались между собой, сошлись на сход в Москву и составили земский собор…

Нам нужны такие же новые мирские земские советы и такой же новый великий земский собор…

— И что вы с ним станете делать? — громко поинтересовался я, вставая и отправляясь к кафедре. — Тогда-то, если мне не изменяет память, все для выборов достойнейшего на царствие собрались. А теперь что? Слава Господу, Государь наш, его императорское величество, Александр Николаевич, жив, и пребывает в здравии. Государь цесаревич — тоже. Ну, представьте на миг…

Я вышел к кафедре, неотрывно разглядывая неуверенно мнущегося лектора.

— Попробуйте себе представить. Собрали вы этот ваш собор. Великий, едрешкин корень. Дальше-то что делать станете? А! Отвечать!

— Ваше превосходительство, — промямлил Шашков, пряча глаза. — Я не знал, что вы тоже здесь.

— Это не ответ. Извольте ответить на мой вопрос, сударь!

— Дык уж подикась найдется, чем собору заняться, — выкрикнул кто-то из зала.

— Водку пить и беспорядки устраивать — вот что найдется, — пробасил Гиляров.

— Один, прости Господи, дурак что-то сболтнул не подумав, — кивнул я коллежскому советнику. Ссориться с главным бухгалтером губернии, да еще поставленным в Томске прямым распоряжением Рейтерна, мне совсем не хотелось. — Другие — рады стараться. Понесли по России-матушке…