Чтение онлайн

Обычный принесенный из какой-то горницы стол поставили прямо под ветви, устало пригнувшиеся от тяжести поспевающих маленьких яблочек. Два плетеных кресла в тени. Запотевшая бутыль с парой рюмок на салфетке, плошка с горстью соленых огурцов, тарелка розового, с прожилками сала. Не хватало лишь художника, способного запечатлеть в веках этот милый любому мужскому сердцу натюрморт. Осталось только шепнуть денщику, чтоб послал кого-нибудь в дом городничего, пригласить этого доктора.

— …Вот и остался Дионисий Михайлович без чина, Ваше превосходительство, — не решаясь сесть вперед меня, стоя у кресла, закончил рассказ гость.

— Я так понимаю, вы с господином Фрезе общий язык найти не сумели, — подытожил я. Еще одна приятная новость за сегодня. Мой план как раз в том и состоял, чтоб под горилку, когда Бийский начальник разговорится, выяснить его отношение к хозяину Алтайских Гор.

— Так яж и говорю, Ваше превосходительство…

— Да что же вы все меня этими превосходительствами-то тычите, дорогой мой Иван Федорович? Давайте уже по простому, по имени с отчеством, коли за одним столом сидим.

— Почту за честь, Ваше… Герман Густавович.

— Так что там с нашим общим знакомцем? Я имею в виду Барнаульского начальника.

Откуда-то из-за плеча материализовался Артемка. Коварно мне кивнул, и умело разлил почти прозрачную жидкость по рюмкам.

— Будьте здоровы, Иван Федорович, — едва-едва прикоснулись тоненькими стеклянными стеночками, обозначили требующееся по древнему ритуалу, выпили.

— Вот я и говорю, господин губернатор, что не захотел Дионисий на старости-то лет в дыру подземную лезть. Ему ведь этой Пасхой шестьдесят четыре случилось. Уже внуков боле двух дюжин…

— И чего? Всю жизнь так нигде и не служил? В Бобруйской крепости, что в Минской губернии гарнизонным лекарем служил. А в адна тысяча осьмсот шисят третим годе, вывели его в войска Польшу усмирять. А там он пленного бунтовщика пользовать кинулся. Так нашелся скотина, донос жандармам составил. Дескать, сочувствует лекарь Михайловский…

— И вот он здесь, — кивнул я.

— Точно так-с, Герман Густавович. Точно так-с. Он мне еще из Казани послание выслал. Так я друга своего старого с пересыльной в Убинке и подобрал. Да надоть былоб ране. Не подумавши это я. Дионисий всегда к наукам стремился. И в Сибирь вот одни книги привез. Чуть голодом не пропал. Благодарение Господне, есть еще добрые люди, не дали пропасть христианской душе.

— Книги?

— Вашство, — отвлек меня Артемка, взглядом указывая на появившегося в раскрытой калитке низенького, удивительно похожего на скромного хоббита в очках, человечка. Сто против одного, он бы так и не решился переступить воображаемую границу, если бы кто-нибудь его не пригласил.

— Входите! Входите же скорее, Дионисий Михайлович, — от всей души забавляясь, крикнул я. И добавил про себя: "В сад! Все в сад!"

Жулебин вскочил, чуть ли не бегом, кинулся к врачу. Пока они… блин, слово-то подходящее трудно подобрать… Дрейфовали! Во! Пока они дрейфовали к нашей яблоньке, приказчики успели притащить еще одно кресло, рюмку и добавить соленостей на стол. И были Гилевские мОлодцы конечно расторопны, ну уж ни как не метеоры.

Потом нас представляли. Причем, чувство у меня такое появилось в процессе, будто какому-то герцогу или принцу крови рекомендуют заштатного губернатора. В роли заштатного конечно я. И, как ни странно бы это звучало, был я этим весьма озадачен и…

Да какого хрена! Я в ярости был просто. Сам понимал, что грешно ревновать к убогому, что наверняка что-то очень старое и значительное связывает двоих этих людей, что этот старый лекарь был местному городничему в миллион раз ближе и дороже, чем молодой да нахальный, заезжий начальник. Понимал. И боролся с собой. Но в глазах было темно от гнева.

Я, клянусь бессмертной душей Германа, стал уже и к горлышку бутыли присматриваться, что на столе между нами стояла. Очень мне захотелось покровительственно похлопать ей по розовой, как попка младенца, лысине этого принца-герцога. Да замер на месте пораженный размахом Божьего промысла. Потому что этот… гарнизонный лекарь вдруг выдал, ничуть не смущаясь моими чинами:

А вы, хи-хи, подишкось, тот самый коновал, что извозного мужичка на тракте суровой ниткой шил? Ладно хоть, спиритусом хватило соображения изъян обработать.

— Водкой, — поправил я веселящегося "хоббита", продолжая размышлять о том, как же чуден Свет, и как Велик Господь, сподобившийся каким-то образом свести мне не знакомого Каинского врача, этого ссыльного лекаря и меня.

— Что, простите?

— Это водка была, не спирт!

— Да? Григорий Федорович доносил весть о спиритусе… Но тем более, тем более… Хи-хи. Чудесно, что извозчику тому до округа живым добраться случилось. Сколь верст-то раненого к врачу везли?

— Двести с чем-то, — пожал плечами я. — Да и не нашлось в Усть-Тарской почте шелковых нитей. И из всего антисептика только хлебное вино.

— Так вы что же, сударь мой, — взглянул на меня поверх очков врач. — Специально изъян гм… водкой? И зачем же, позвольте на милость?

— А вот это вы мне сами скажите, лекарь, — хмыкнул я, переходя в наступление. — Уж вам-то это должно быть известно. Зачем следует раны мыть и спиртом обрабатывать? Я еще и тряпицу с иглой да нитью в водке вымочил. И руки протер.

— Да-а-а? — растерялся Михайловский. — Экий вы оказывается… Быть может, вы и труды профессора Земмельвайса изучали?

— И Пастера, — кивнул я, судорожно пытаясь припомнить — кто таков этот, блин, профессор с именем, больше подходящим кондитеру. Semmelweis — в переводе означает — витрина кондитера. За Пастера я не переживал. Что такое пастеризация, и кто это открыл, в советских школах в шестом классе изучали.

— Вы имеете в виду его сообщение о мельчайших грибковых организмах, вызывающих эффект брожения в виноградном соке?

— Я имею в виду его работы о микробиологическом начале некоторых болезней.

Мамочка! Какому святому помолиться, чтоб француз что-нибудь подобное уже выдал?! Иначе этот хоббит меня разделает под… Сарумана… Или Саурона?

— Очень, решительно интересно! — обрадовался Дионисий Михайлович. — А я, грешным делом, опасался, что нам решительно не о чем будет говорить. Чтож ты, милый друг Иван Федорович, не сказал мне, что молодой человек столь замечательно образован? Вы, юноша, простите, запамятовал, где имеете честь служить?

— При губернском правлении ошиваюсь, — улыбнулся я. — А вот откуда вы, гарнизонный врач, узнали о необходимости профилактического обеззараживания? Этот, как вы сказали? Григорий Федорович Седякин? Пусть будет Седякин. Он, подозреваю, у вас учился. А вот вы?

— Это Герман Густавович Лерхе, новый Томский губернатор, — громко прошептал Жулебин на ухо Михайловскому.

— Ой, Ваня, перестань! Какая разница, новый наш молодой друг или старый! Разве же не чудно, не замечательно наблюдать, какие замечательные потомки следуют за нами! Какие образованные и интересующиеся люди! Это же превосходно, мой старый друг!