Чтение онлайн

«В управление московской сыскной полиции. Я, нижеподписавшийся, даю настоящую подписку в том, что мне объявлено, что я занесен на контроль в число лиц, замеченных в непристойном поведении на улице, и что лица, производящие безобразия на улицах, высылаются из столицы в административном порядке. Ввиду сего обязуюсь впредь вести себя чинно, ничем не нарушая течение уличной жизни».

Эта подписка оказалась действенной мерой против тех, кто не давал москвичам спокойно ходить по улицам. Статистика свидетельствовала, что в месяц хулиганов-рецидивистов стали задерживать не более одного-двух человек. Особенно притихли так называемые уличные нахалы – приличные на вид господа, позволявшие себе настойчиво приставать с гнусными предложениями ко всем попавшимся на их пути особам женского пола, даже юным гимназисткам. Больше чем угрозы высылки, они боялись связанной с ней огласки их делишек.

Успехи начальника московской сыскной полиции в борьбе с преступностью были признаны не только в России, но и за ее пределами. Введенные им приемы розыска перенимались знаменитым Скотланд-Ярдом. На Международном съезде криминалистов, проходившем в 1913 году в Швейцарии, русскую сыскную полицию признали лучшей в мире по раскрываемости преступлений [92] .

И все же при всех несомненных успехах московской полиции удавалось всего лишь сдерживать нарастающий натиск преступного мира. Перейти в наступление ей не позволял целый ряд обстоятельств, среди которых прежде всего надо отметить недостаточное финансирование как со стороны МВД, так и со стороны городского управления. Устаревшая система двойного денежного потока: жалованье полицейским шло из казны, а «хозяйственное» содержание обеспечивал город, – приводила к неразберихе и взаимным претензиям.

Взять хотя бы полицейские участки – места, где располагались канцелярии приставов, караульные помещения, камеры для задержанных, приемные покои для подобранных на улицах больных. Специальных зданий для них не строили и, если не находилось подходящего казенного строения, нанимали дом у частного владельца.

«Нельзя не обратить внимания на участки, занимающие квартиры наемные, – писал Гиляровский. – Почти все помещения неудобны, а камеры для подобранных на улицах и арестованных положительно невозможны. Это какие-то, в полном смысле слова, застенки, где ни сесть, ни лечь. Есть при многих участках темные, совершенно без окон и вентиляции комнатки в квадратную сажень размером, куда, особенно в праздничные дни, стоймя вталкивают арестованных москвичей, мешая пьяных с трезвыми, больных иногда заразными болезнями со здоровыми. И винить полицию в этом нельзя, потому что другого помещения нет. [...]

Сколько было случаев заражения болезнями московских граждан, случайно или за пустячные проступки по несчастию попавших в участок и впредь до удостоверения личности принужденных мучиться в застенке, набитом в упор. Сидят здесь люди иногда по суткам, голодные и грязные, и нет средств на заботы о них. О чае и горячей пище они не имеют понятия. Хлеба кусок иногда дает какой-нибудь сердобольный городовой.

Здесь:

Голодного от пьяного

Не умеют отличить!»

Содержание каждого участка обходилось городу в пять тысяч рублей в год. Если вычесть арендную плату, обязательные расходы на отопление и освещение, то на содержание самого здания оставалось не так уж много средств. Недаром в описаниях разных побегов, совершенных из полицейских участков, повторяется одна деталь: преступники вырывались на волю, сделав проломы в полу или в потолке.

Особенно отчетливо проявилась неустроенность полицейских участков во время революции 1905 года. После подавления Декабрьского вооруженного восстания городские тюрьмы не смогли вместить всех подследственных по «политическим» делам. Тогда их стали помещать в камеры участков, набивая в них людей больше всяких норм. Вскоре «на воле» стало известно о тяжелом положении узников: они задыхались от миазмов в переполненных камерах, спали на голых досках или прямо на полу, страдали от паразитов, месяцами не имея возможности побывать в бане и сменить белье. Арестанты даже чая не могли попить, поскольку не хватало посуды.

Узнав об этом, градоначальник Рейнбот принял срочные меры. Прежде всего он издал инструкцию, которая обязывала смотрителей полицейских домов изменить условия содержания подследственных: «...Помещать в камеры арестованных не свыше нормы, считая по одной кубической сажени на человека [93] .

...Принять от города предназначаемые для арестованных – по нормальному их числу: а) тюфяки, набитые соломой, и подушки, набитые сеном; б) то белье, которое будет через городскую управу доставлено; в) по числу кроватей одеяла и г) посуду. Означенные вещи, оставаясь собственностью города, поступают в распоряжение смотрителей полицейских домов, и смотрители обязаны, по требованию города, в полученных вещах представлять ему отчет, а также для проверки и самые вещи.

...Арестованные должны быть в бане еженедельно и ни в каком случае не реже, как через две недели. Предписываю для этого входить в соглашение с содержателями частных бань и по усмотрению нанимать или номер, или общую баню в свободные от публики ранние часы или постные дни, очередь соблюдать по усмотрению, а караул, в случае недостатка служителей, – по соглашению с приставом пополнять из свободных от службы городовых и сторожей.

...Где имеется при камерах отхожее место, там на ночь ни парашек, ни других приспособлений в камеры не ставить. И как днем, так и ночью по очереди выпускать арестованных в отхожее место, имея все время достаточный надзор. Где удобных отхожих мест нет, там озаботиться немедленным устройством таковых».

Упомянутые Рейнботом вещи для арестованных, полученные «от города», были закуплены на средства Московской городской думы. Она пришла на помощь полиции, надеясь, что МВД возместит израсходованные на благое дело 23 тыс. рублей. Переписка с петербургскими бюрократами о возврате этих денег велась Городской думой вплоть до 1911 года. Когда с берегов Невы ясно дали понять, что в лучшем случае готовы платить только за арестантов, числившихся по тюремному ведомству, но в силу обстоятельств помещенных в камеры полицейских участков (как будто спустя пять лет это можно было установить!), Москва признала свое поражение. Гласные Думы постановили: считать спорные деньги утраченными безвозвратно.

Кроме финансовых проблем, трудности московской полиции доставляли политические процессы, происходившие в обществе. Завоевания либералов в области личных прав и свобод на практике оборачивались послаблениями для нарушителей закона. Когда градоначальник Адрианов в конце 1913 года был вынужден отменить практику трехмесячного ареста лиц, бежавших с места высылки, Москва сразу ощутила последствия.

«Этой меры боялись преступники, – отмечал В. А. Гиляровский, – а теперь хлынули в Москву, зная, что за появление в столице их при задержании передадут мировому судье, который нередко присуждает таких к аресту от 3 до 7 дней...

И весь преступный элемент потянул в столицу, где удобно скрываться и удобно видеться с орудующими в Москве и пока не попавшимися ворами и разбойниками, которые охотно принимают опытных сообщников.

Преступная биржа растет, благодаря удобствам свиданий для плохо одетых в воровских притонах – чайных и бильярдных, – а для тех, которые почище, – на ипподромах, около тотализатора. Сыскной полиции до смешного мало, чтобы уследить за разрастающимися не по дням, а по часам притонами».

Количественный рост уголовников, их усиливающаяся сплоченность, использование преступниками достижений технического прогресса – все это заставляло общество все настойчивее требовать проведения реформы полиции.

«Изменилось время, должна измениться и полиция, – не уставал доказывать Гиляровский. – Городовой Мымрецов, который умел только „ташшить и не пушшать“, теперь уже не годится для Москвы. Городовой теперь должен быть более воспитанным и развитым, что и достигается приемом на службу хороших солдат, которые должны быть хорошо обеспечены с надеждой на выслугу пенсии.