Чтение онлайн

1689 г. Расшифровка Н. Устрялова

В XVII веке литературу как будто прорывает: появляется масса произведений женской и эротической тематики. Помимо традиционных сочинений женофобского характера («Разговор отца с сыном о женской злобе») появляются повести, посвященные добродетельным женам («Повесть об Улиании Осорьиной», «Повесть о Марфе и Марии», «Повесть о целомудренной вдове», «Повесть о Карпе Сутулове»), развратным соблазнительницам («Сказание об убиении Даниила Суздальского и начале Москвы», «Повесть о Савве Грудцыне»), романтическим отношениям мужчины и женщины («Повесть о Фроле Скобееве», «Сказание о молодце и девице»). Женская личность и женская притягательность предстают в литературе XVII столетия в новых, более ярких красках. Женщина впервые выходит на сцену литературного повествования как живой персонаж, а не трафаретная святая подвижница, благочестивая княгиня или злая губительница.

Эти перемены были связаны с произошедшими в XVII столетии мощными сдвигами в русской культуре и общественном сознании. В сфере морали они привели к кризису традиционных ценностей. Если «теремное рабство» женщины и ранее было весьма условно, то теперь (особенно ближе к концу века) оно становится и вовсе призрачным. Характерны изменения в положении царевен, дочерей Алексея Михайловича: по примеру Софьи Алексеевны они позволяли себе активную личную жизнь, опровергнув утверждение Котошихи-на о том, что царские дочери «удовольство имеяй царственное, не имеяй бо удовольства такова, как от всемогущего Бога ведано человеком совокуплятися и плод творити». Челобитные и письма того времени пестрят сообщениями о «выблядках», которых могли «приблудить» (по выражению протопопа Аввакума, «привалять») замужние женщины{632}. Это не означает, что семейные ценности — супружеская верность и лад в семье — девальвировались. Но вместе с тем существенно возросло значение любви во всех ее проявлениях, что и отразилось в литературе. Н.Л. Пушкарева пишет: «Мир чувств русской женщины XVII в. — был ли он ориентирован на семью и мужа или же был связан с “полубовниками” вне рамок брака — был миром надежд на “милость”, был наполнен ее ожиданиями, попытками добиться любви — как признания своей единственности — любыми средствами, в том числе “чародейными”. Несмотря на все попытки церковных идеологов укрепить духовно-платоническую основу семейного единства, жизнь брала свое: “плотское” имело огромную значимость в индивидуальных женских побуждениях. Отражением борьбы “разума” и “плоти” стало появление в русской литературе XVII в. чувственных образов женщин, а в памятниках переписки и актовом материале, современных литературным произведениям, — свидетельств “роковых страстей”, возбуждаемых и переживаемых ими. При этом в дидактической литературе изображение борьбы разумного и чувственного в душе женщины предпринималось именно с целью доказательства достижимости победы разумного. Напротив, в фольклоре и в посадских повестях XVII в. конфликт женских чувств и самоограничения сводился в конечном итоге к уступкам “плоти”»{633}.

Созданная в XVI веке, но широкое распространение получившая в следующем столетии «Повесть о Петре и Февронии Муромских» содержит любопытный эпизод. Когда супруги плыли на корабле по Оке, там же оказался некий женатый мужчина, «помысливший» на княгиню. Та, угадав его блудное желание, сказала: «Зачерпни воды из реки сей с этой стороны судна сего», — и повелела выпить. Затем по ее приказанию он выпил речной воды с другой стороны судна. «Одинакова вода или одна слаще другой?» — спросила Феврония и, услышав утвердительный ответ, сказала: «Так и естество женское одинаково. Почему же ты, позабыв про свою жену, о чужой помышляешь?»{634}

Такое традиционное представление книжника о женской природе опровергается в посадских повестях XVII столетия, показывающих женщин разных — не только «добрых» и «злых», но и не вполне вписывающихся в эти линейные категории. Например, в «Сказании о старом муже и молодой девице», как уже говорилось выше, девушка обладает невиданной ранее самостоятельностью — не только неоднократно отказывает сватающемуся к ней старику, но и всячески бранит и позорит его. В итоге старик, потратив всё имущество на сватовство, «три годы бегал и удавился», «а красна девица вышла замуж за молодца хорошева, с молодым прощаючись, старова проклинаючи»{635}. Несмотря на сильный удар по мужскому авторитету, автор всё же закончил повесть укрощением строптивой достойным ее супругом — добрым молодцем.

Во многом сходно с предыдущим произведением «Сказание о молодце и девице», в котором речь идет о том, как «некий юноша, сын боярский, княжий племянник» домогается прекрасной девицы, но ее важным отличием является откровенный эротизм. В отличие от сватавшегося старика «младый отрок» о свадьбе не заговаривает, лишь однажды помянув: «…яз хощю тебе быти государь и ты мне будеши госпожа и моему животу». Гораздо больше его интересуют женские прелести, которыми он желает обладать. Между героями разворачивается следующий диалог:

Юноша: Душечка еси ты прекрасная девица! Есть у тебя красное золото аравитское, вделал бы я свою жемчужину в твое чистое серебро, всадил бы я свое булатное копье в твое прямое таволжаное ратовище, утешил бы сердце твоими мыслями.

Девица: Асе познаю, дворянин, рогозинная свита, гребенныя порты, мочално гасник, капусные пироги, сыромятныя сапоги, лубяное седло, берестяные табенки, тростяная шапка, жил еси ты не в любви и все друзья твои аки малоумна урода бегали.

Юноша: Душечка еси моя прекрасная девица! Есть у тебя чисто луг, а на нем свежая вода; конь бо мой в твоем луге летовал, а яз бы на твоих крутых бедрах опочин держал.

Девица: Отколя ся на меня напасть нашла? Глупых не орют (пашут. — С. Ш.), не сеют, сами ся родят, от глупых отцов, от безумных матерей.

Вдоволь насытившись бранью девицы («упирева рожа», «сычевые глаза», «свиной пастух», «лихая образина», «вонючая душа» и т. д.), герой намеревается с горя ехать на чужую сторону, на что получает обнадеживающий ответ: «Лешей, бес, дикой зверь! Далече ли едешь, или куды наряжаешся? Вет[ь] мне холопа не купить, а без другова не быть, нищего накормить, а без парапка (парубка, то есть молодца. — С. Ш.) не быть; и ты живи у нас, да не буди глуп и пьян; как будешь глуп, пьян, ложись да спи, по улицам не рыщи, собак не дразни; по утру вставай, а у меня, госпожи своей, побывай, а мне, госпоже своей, челом побивай». Обрадованный юноша восхваляет достоинства своей избранницы и переходит от слов к делу — «емлет красну девицу за белы руки, шутя валит на краватку былицею над девицею шутит, как драх камень праальмаживает, а безчестие свое заглаживает»{636}. Еще раз отметим, что акт любви происходит до свадьбы, намек на которую лишь угадывается в диалоге.

Иную историю рассказывает «Повесть о Флоре Скобееве». Новгородский дворянин, узнав о красивой дочери стольника Нардина-Нащокина, «взял себе намерение возыметь любовь с тою Аннушкой». Чтобы добиться желаемого, Скобеев исполнил хитрый замысел — переоделся в девичий убор, подкупил мамку стольниковой дочки семью рублями и оказался с предметом своей страсти на одной постели. «И Аннушка стала в великом страхе. И Фрол Скобеев, не взирая ни на какой себе страх, и ростлил ея девство». Обошлось без комплиментов и уговоров — оказалось достаточно хитрости, наглости и семи рублей. Огорченная барышня выговорила мамке за обман, но на ее предложение убить наглеца отвечала: «Ну, мамушка, уже быть так, того не возвратить!» — и продолжала развлекаться с Фролом еще три дня, на протяжении которых он рядился в девичье платье. Завершилась эта история благополучно — Фрол, несмотря на сопротивление родителей Аннушки, женился на ней, унаследовал большое имение и «стал жить в великом богатстве»{637}. П.В. Седов считает, что литературная история Фрола Скобеева могла быть построена на реальных событиях. Упоминаемые в «Повести» дворяне Скобеевы и Ловчиковы (по сюжету стольник Ловчиков помогает Фролу) были землевладельцами Городецкого стана Бежецкого уезда. В Москве братья Иван и Степан Богданович Ловчиковы и Воин Афанасьевич Ордин-Нащокин (сын известного дипломата в 1659 году бежал за границу, путешествовал по Европе, вернулся и был прощен) жили на одной улице — на Кулишках, что позволяет не только предположить реальность сюжета, но и допустить, что автором «Повести» был кто-то из ее действующих лиц, например один из Ловчиковых. В пользу историчности «Повести» свидетельствует и то, что род Ординых-Нащокиных выделялся своей оригинальностью — его члены, как отмечает П.В. Седов, на протяжении целого столетия совершали неординарные поступки: Лаврентий Денисьевич служил шведскому королю, его сын Афанасий слыл подражателем западным обычаям, обладал неуживчивым характером и перечил даже царю; Воин поразил современников своим беспримерным побегом за рубеж{638}. В этот ряд вполне вписывается отчаянное поведение Аннушки.

Однако далеко не каждая подобная история завершалась свадьбой. Котошихин и иностранные авторы свидетельствуют: бывали случаи, когда жених после первой брачной ночи обнаруживал, что невеста «не соблюла девства». Итальянец Рафаэль Барберини, посетивший Москву в 1565 году, писал: «Здесь заметьте одно преварварское обыкновение: отец, или мать, или брат невесты, или кто-нибудь из ближайших ее родственников, становятся у дверей спальни и выжидают, пока не выйдет оттуда молодой объявить им, как он нашел свою жену, невинною, или нет; и передает он это следующим образом: выходит он из спальни с полным кубком вина, а в донышке кубка просверлено отверстие, и молодой, прикрывая его снизу пальцем, подносит в таком виде кубок упомянутому ближайшему родственнику жены: если полагает он, что нашел ее невинною, то залепливает сперва то отверстие воском, так чтобы вино не могло пролиться, и таким образом, отец и все, кто тут ни есть, смело пьют из этого кубка; в противном случае молодой отнимает вдруг от отверстия палец и до тех пор проливает оттуда вино на стоящего пред дверьми жениного родственника, пока тот не даст ему сколько-нибудь денег, чтоб только остался он доволен, и тогда они мирятся»{639}. С разными вариациями рассказывают об этом обряде и другие иностранные авторы.

Пословица «Стыд девичий до порога: переступила — так и забыла» — гласила о девушках, не соблюдавших себя до свадьбы. Судебное дело 1686 года сохранило историю случившегося в Тотьме романа. Подьячий Арефа Малевинский, видимо, вдовец (он упоминает, что собирался ехать с сыном на богомолье), соблазнил Анну, сестру дьякона Михаила Федотова, и был пойман на месте преступления. Незадачливый любовник был вынужден написать «сговорную запись» с обязательством жениться, но затем отперся от него. Жалоба Федотова слушалась архиепископом Устюжским и Тотемским, а доказательством вины Арефы стали восемь его любовных писем Анне. Все они содержат приглашения на свидания, а некоторые — еще и жалобы на то, что девица не пришла в прошлый раз: