Чтение онлайн

Рассматривая сексуальную жизнь как греховную, Церковь видела спасение от окончательной пагубы только в интимных отношениях в законном браке. Всякое стремление получить чувственное удовольствие сурово осуждалось. Достойным примером для подражания представлялись русским книжникам животные: слон («се же животное не имеет к смешению помышления»), аист («наичистейшая птица, ниже бо мужеск пол женскаго похоти к смешению призывает, но нуждею совокупляется») и мифические единорог («и егда скидает свой рог вскрай моря, и от него возрастает червь; а от того бывает зверь единорог») и птица феникс, возрождающаяся из пепла{623}. Безусловное осуждение сексуального наслаждения заметно уже в терминологии: любой интимный контакт церковники именовали «блудом» — даже для вполне законных отношений между венчанными мужем и женой авторы покаянных вопросников другого термина не придумали, — а между тем блуд является одним из смертных грехов.

Очевидно, что покаянные сборники весьма тенденциозны. После их изучения можно лишь сделать вывод о том, что сексуальная жизнь в Средние века была не менее разнообразной, нежели сейчас. В то же время давать какие-то качественные оценки — например, насколько были распространены супружеская измена или гомосексуализм, часто ли нарушались запреты на различные сексуальные позиции и т. д. — мы не можем.

Да и картина пока еще получается плоской. В ней немало секса, но совсем нет любви, пусть даже и плотской. Быть может, права Н.Л. Пушкарева, автор ценнейшей монографии о частной жизни русской женщины в X — начале XIX века, когда пишет: «При общей бедности духовных запросов, непродолжительности досуга, неубедительности нравственных ориентиров, предлагаемых церковнослужителями в качестве жизненного “стержня”, физические удовольствия были для многих женщин едва ли не первейшей ценностью. “Любы телесныя” в этом смысле мало отличались от желания досыта наесться»{624}.

По словам исследовательницы, в русском средневековом лексиконе под любовью разумелись обычно привязанность, благосклонность, согласие: «Никакого чувственного смысла в это слово не вкладывалось, как и в слово “ласка”, подразумевавшее лесть, милость, благодеяние, но не акт любовных действий. Не было в русском языке и слова “нежность” в современном значении… Для выражения чувственных отношений между мужчиной и женщиной в древнерусском языке существовали иные понятия, которые никогда не употреблялись летописцами в характеристиках отношений между супругами: “любостраствовать”, “любоплотовати” (с XI в.) — получать чувственное наслаждение, “дрочити” — нежить или находиться в ласке у кого-то…» Книжники явственно различали «любовь божественную» и «бесовскую» (о ней говорит митрополит Даниил), то есть блуд. Эта ситуация господствовала в древнерусской литературе вплоть до XVII столетия. Но литература — лишь отражение реальной жизни, а какова сама жизнь?

Русское Средневековье почти не оставило живых голосов людей прошлого. До XVIII столетия у нас не было мемуаров, до XVII века — частной переписки. Летописи и жития рисуют трафаретные образы, обычно лишенные каких-то индивидуальных черт. Столь же скупо отзывается и вся древнерусская литература о частной жизни средневекового человека, его чувствах, переживаниях, эмоциях. По счастью, есть источники, выходящие за пределы традиционного круга.

В XII веке новгородская женщина написала возлюбленному письмо, упрекая его в холодности: «[Я посылала] к тебе трижды. Что за зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ты ко мне не приходил? А я к тебе относилась, как к брату! Неужели я тебя задела тем, что посылала [к тебе]? А тебе, я вижу, не любо. Если бы тебе было любо, то ты бы вырвался из-под [людских] глаз и примчался… Если даже я тебя по своему неразумию задела, если ты начнешь надо мною насмехаться, то судит [тебя] Бог и моя худость»{625}. Это — искренняя речь, исполненная горечи и вместе с тем чувства собственного достоинства. Любимый скрывается от женщины, а она не может понять причины, но не будет терпеть насмешки. Здесь нет и намека на униженное положение русской женщины XII века. Перед нами — обычная любовная драма, которая, быть может, разрешилась счастливо. Но главное — это свидетельство сильных чувств, которые не стеснялась проявлять гордая новгородка.

В Новгороде найдена еще одна грамота, связанная с личными отношениями мужчины и женщины, — брачное предложение XIV века: «От Микиты к Анне. Пойди за меня — я тебя хочу, а ты меня; а на то свидетель Игнат Моисеев»{626}. Типично мужской подход: я тебя люблю, ты меня любишь, давай поженимся. За лапидарностью этого письма скрывается, скорее всего, предпочтение поступка словам. Микита уверен, что его избранница отвечает на его чувства, так зачем же терять время?

В отличие от Новгорода, где найдено более тысячи берестяных грамот, в Москве их пока единицы и ни одного частного письма среди них, к сожалению, нет. Да и среди новгородских грамот всего два любовных письма — это очень мало. Можно ли утверждать, что чувственная сфера была закрыта для наших предков? Вряд ли. Скорее всего, они не были склонны доверять сердечные переживания бересте, а быть может, такие письма уничтожались, в особенности если любовь была запретной. И всё же фрагмент частной переписки супругов-москвичей XVI столетия до нас дошел. Это — письма великого князя Василия III второй жене Елене Глинской. Их союз был заключен, несомненно, по любви. Как уже говорилось, государь даже решился на неслыханный поступок — в угоду молодой жене на литовский манер сбрил бороду, чтобы казаться моложе.

Второй брак Василия III был сопряжен с драматическими событиями его развода с первой женой Соломонией Сабуровой из-за ее «неплодия». Супруги тяжело переживали отсутствие детей, что в Средние века считалось большим несчастьем. Литературный источник сообщает, что великий князь даже прослезился, увидев, как птица кормит птенцов, печалясь о том, что сам не имеет потомства. Соломония не только горевала, но и стремилась как-то исправить положение. Сохранившийся фрагмент следственного дела свидетельствует, что она прибегала к помощи баб-ведуний, чтобы приворожить великого князя и родить от него ребенка. Некая безносая черница по ее просьбе «наговаривала» масло и мед и посылала великой княгине для обтирания, «чтобы ея великий князь любил, да и детей деля»{627}. К несчастью для Соломонии, эти действия не принесли желаемого результата и Василий III после почти двадцатилетнего супружества решил с ней развестись. В этом случае великий князь, несомненно, нарушал каноническое право, которое запрещало развод без очевидного преступления супруги — прелюбодеяния. Вероятно, он мучительно размышлял над моральной стороной своего поступка, а также жалел ни в чем не повинную жену, потому так долго не решался на развод.

Во втором браке Василий III всё же обрел счастье, хотя и ненадолго. Письма государя супруге полны вопросов о здоровье ее и детей. Его интересуют их недуги (например, болит ли у Елены «полголовы и ухо и сторона»), мнение о них мамок и теток Он просит сообщать, что сын Иван «покушает — чтоб то мне ведомо было». Переписка эта была частой, чуть ли не ежедневной. Великий князь предстает в ней весьма сдержанным, но всё же, несмотря на их наставительный тон, чувствуется ласковое отношение к молодой жене и детям. Утешая супругу, беспокоившуюся о сыновьях, государь-отец писал: «Да ради бога не кручинься, а о всём клади упование на Бога». Письма супруге Василий III запечатывал своим перстнем и, возможно, сам подписывал: «Жене моей Олене»{628}. Василий III был совсем не сентиментальным человеком — своего племянника и династического соперника Дмитрия он уморил в тюрьме. Тем важнее для нас свидетельства искренней заботы этого жесткого и властного государя о супруге и детях.

Письма членов царского семейства в XVII веке гораздо менее откровенны. Мать Михаила Федоровича инокиня Марфа только однажды решается использовать в письме патриарху Филарету обращение «свету очию моему», упоминая их бывшее супружество. В дальнейшем ее нежные чувства ограничиваются посылкой святейшему «калачиков» и молитвами о его здравии{629}. К сожалению, ответные письма не сохранились, но, видимо, в них не было и не могло быть даже таких скромных проявлений нежности к бывшей супруге, с которой его разлучило насильственное пострижение. Но почти двадцатью годами ранее новопостриженный старец Филарет тосковал и переживал за судьбу семьи. Находясь в ссылке в Антониево-Сийском монастыре, он говорил: «Милые де мои детки, маленки де бедные осталися; кому де их кормить и поить? Таково ли де им будет ныне, каково им при мне было? А жена де моя бедная, наудачу уже жива ли? Чает де она, где близко таково ж де замчена, где и слух не зайдет; мне де уж что надобно? Лихо де на меня жена да дети, как де их помянешь, ино де что рогатиной в сердце толкнет; много де иное они мне мешают; дай, Господи, слышать, чтобы де их ранее Бог прибрал, и яз бы де тому обрадовался; а чаю де, жена моя и сама рада тому, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы де уж не мешали, я бы де стал промышляти одною своею душею; а братья де уже все, дал Бог, на своих ногах»{630}.

Иной любовью, страстной и романтической, дышат письма царевны Софьи Алексеевны князю Голицыну. Скучая по милому в Москве, она направляла в крымские степи строки: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! И паки здравствуй, Божиею и Пресвятые Богородицы милостию и твоим разумом и счастием победив агаряне! Подай тебе Господи и впредь враги побеждать! А мне, свет мой, не верится, что ты к нам возвратишься; тогда поверю, как увижу в объятиях своих тебя, света моего. Что же, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась: будто я верно грешна перед Богом и недостойна; однако ж, хотя и грешная, дерзаю надеяться на его благоутробие. Ей! Всегда прошу, чтобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, на веки неисчетные». В другом письме царевна восклицала: «Радость моя, свет очей моих! Мне не верится, сердце мое, чтобы тебя, свет мой, видеть. Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою»{631}. Письма царевны не оставляют сомнений в понимании истинного характера отношений Софьи и ее «Васеньки». Эта романтическая связь — явное свидетельство перемен в положении русской женщины, наступивших в XVII столетии. Не менее ярко заметны они и в литературе той эпохи.

«Свет мой братец Васенка здравствуй батюшка мой на многия лета и паки здравствуй Божиею и пресветыя Богородицы и твоим разумом и счастием победив агаряны, подай тебе Господи и впредь враги побеждати, а мне свет мой веры не имеется што ты к нам возвратитца тогда веры пойму как увижю во объятиях своих тебя света моего.

А што свет мой пишешь, што бы я помолилась, будто я верна грешная пред Богом и недостойна, однакоже терзаю надеяся на Его благоутробие, аще и грешная. Ей всегда того прошю штобы света моего в радости видеть. По сем здравствуй свет мой о Христе на веки неищетные. Аминь».