Чтение онлайн

Б. Чемберлен говорит, что такое усыновление было принято не только для того, чтобы избежать вымирания семьи и как следствие исчезновения культа предков, но также для того, чтобы контролировать ее рост. Так, человек, имевший больше детей, чем он был в состоянии содержать, мог «одолжить» одного или нескольких бездетному другу. Усыновив кого-нибудь, можно было оставить ему наследство, и это было самым простым способом, потому что отпадала нужда составлять завещание на имя чужого человека. Торговец мог «усыновить» главного клерка, чтобы у того появился личный интерес к торговле. В свою очередь, клерк «усыновлял» сына своего начальника, прекрасно понимая, что должен будет уволиться, когда его «сын» вырастет и сможет заменить своего отца; «усыновленный» же клерк получал взамен определенную сумму денег и мог либо уволиться, либо продолжать работать, как раньше. Если у клерка был сын, то сын начальника мог, в свою очередь, «усыновить» его. Таким образом, в истории управления предприятием чередовались одни и те же имена. Кроме того, очень часто отец «усыновлял» зятя, и тот принимал имя отчима. Это было особенно распространено, если у супругов не было собственных сыновей. В течение некоторого времени после восстановления императорской власти усыновление часто использовалось, чтобы избежать службы в армии, поскольку если сын был единственным, то его освобождали от военной обязанности. Поэтому родители часто предлагали усыновить сына кому-нибудь из друзей, не имеющих детей.

Благодаря этому обычаю усыновления у «родителей» могло быть огромное количество детей, носивших их имя, но по рождению принадлежавших другим семьям. Это осложняло отношения между людьми, но сплачивало их в группы, имеющие общих родителей (ояката),к которым они испытывали уважение и которым были верны до конца жизни. До сих пор в современном японском обществе заметен след подобных семей: часто к главе предприятия его подчиненные относятся как к ояката, а он, в свою очередь, принимает их как коката,то есть своего рода усыновленных детей. Поэтому в наших глазах отношения начальник — подчиненный окрашены в некий оттенок семейственности. Можно провести аналогию с европейским Средневековьем, когда у крестного отца могло быть несколько крестников. Хотя эта тенденция ослабла в период модернизации Японии из-за новых условий существования общества, она довольно сильна и в наши дни.

Как в городах, так и в деревнях существовал обычай устраиваться на работу к тому, кто происходил родом из того же региона страны. Молодые люди вдалеке от родителей и родных мест почти всегда старались создать там, где работали, группы под покровительством ояката.В начале эпохи Мэйдзи для молодого человека, приехавшего в город из деревни, было почти невозможно найти приличное место, если ему не покровительствовал такой ояката(обычно выходец из той же провинции), который играл роль заботливого отца. Некоторые рабочие коллективы сильно разрастались, особенно если покровитель был влиятельным человеком. К тому же это способствовало расширению семьи каждого из работников, которые были связаны между собой зависимостью от общего ояката.«Отец» и «дети» образовывали «большой дом» (хая), имя, которое иногда давалось главе предприятия и которое до сих пор употребляется борцами сумо по отношению к своему наставнику. Поскольку большинство этих покровителей объединялись, либо чтобы разделить сферы работы, либо по финансовым или политическим соображениям, они также составляли нечто вроде конфедерации профессионалов, известной под именем обэя(«большой дом»). Именно обэястояли у истоков первых синдикатов, в которые входили начальники и рабочие одной профессиональной ветви.

Это «чувство семейственности» или скорее «групповой менталитет» запрещали отдельному человеку иметь мнение, отличное от мнения своего ояката, в противном случае ему грозило исключение из группы. От него не требовалось кривить душой, он просто должен был передать свою ответственность лидеру группы, и это объясняет, почему сейчас средний японец с таким трудом берет на себя инициативу даже в самых простых вопросах без того, чтобы не посоветоваться с начальником и коллегами.

Практически полная зависимость членов группы друг от друга и от оякатасильно исказила игру в демократию в эпоху Мэйдзи. Каждый кокатаголосовал лишь по прямым указаниям тех, от кого он зависел. Поэтому могли формироваться большие избирательные группы, что позволяло кандидатам ( оякатаили обэя)знать заранее с большой точностью число голосов, поданных за них. Это отношение « ояката — коката»до сих пор мешает развитию демократии.

У каждого покровителя был, в свою очередь, собственный покровитель, так что совокупность оякатаи кокатаобразовывала нечто вроде пирамиды, на вершине которой находились наиболее влиятельные члены каждой обэя,они же, как правило, — политические деятели, занимавшие важные посты в правительстве. Собрание образовывало нечто вроде партии (тогда этого термина не существовало), основание которой ( коката) лишь отражало взгляды оякатаи, следовательно, наиболее влиятельных обэя.Нечего и говорить, что каждый оякатасчитал себя (и считался) заботливым отцом своих подчиненных и всячески помогал им с работой. Зачастую он даже обеспечивал их жильем и выдавал им одежду. Но он также мог удерживать часть их зарплаты (особенно часто это случалось в начале Мэйдзи), считая это естественным. Это неизбежно должно было привести к злоупотреблениям, так что общественные власти забеспокоились и установили определенный размер зарплат, что значительно уменьшило влияние оякатав экономическом, но отнюдь не в моральном (и в политическом) плане. «Протеже» все еще были безмерно преданы «покровителям».

Такое положение вещей привело к постепенной замене настоящей (кровной) семьи большими «семьями на работе», состоявшими из коллектива. Лишь в самых глухих деревнях, где подобную систему не признавали и даже презирали, все осталось по-прежнему. Часто случалось так, что крестьянин, вернувшись в деревню после того, как узнал нищету и голод, работая на заводе в городе, оказывался отвергнутым собственной семьей как «чужой», как паразит. К нему относились как к человеку, который только и знал, что потреблять, ничего при этом не производя, что усугубляло бедность крестьянской общины.

С освобождением земли и устранением кланов их члены не были более привязаны к земле и, следовательно, к «рабочему коллективу» (выражение заключено в кавычки, поскольку оно не соответствует европейскому), и могли оседать там, где им хотелось. Те, кто не имел покровителя, или те, кто пытался взлететь на собственных крыльях, могли использовать единственную возможность — устроиться рабочими на завод (поскольку для иного вида деятельности требовалось иметь образование) или же искать отношений «ояката — коката».Рабочие жили в нищете, работа, которую они выполняли за смехотворно низкую зарплату, была крайне тяжелой. Люди, нанимавшиеся клерками или прислугой, почти всегда попадали в зубчатые колеса отношений зависимости от своих хозяев. Те, кто чувствовал, что в силах вынести подобную жизнь или изначально имел небольшие сбережения, прилагали все усилия, чтобы воспользоваться этим преимуществом и даже иногда жили в некотором достатке. Другие, более многочисленные, периодически возвращались в свои деревни и проводили там некоторое время, пока не приходила пора вновь идти в город на поиски работы. Чрезвычайно жесткая конкуренция делала текучесть рабочей силы очень высокой и вынуждала людей, если они хотели выжить, соглашаться на самую низкую зарплату. Это постоянное блуждание рабочих из города в деревню и наоборот привело к созданию нового типа общества — общества индустриальной эпохи, когда в отношениях между людьми произошли кардинальные перемены. В то время как в самых отдаленных поселениях еще более или менее функционировала старая система, в городе возникла тенденция к созданию «деревень», которая сплачивала выходцев из одного региона под покровительством все тех же ояката.Крестьяне, с трудом привыкавшие к городской жизни, стали собираться в группы в одних и тех же кварталах, на одних и тех же улицах, делили одни и те же бараки и оказывали помощь таким же, как они, выходцам из деревни.

Особняком стояли богатые предприниматели, которые могли позволить себе отправлять детей в школу префектуры и заботиться об их дальнейшем обучении. Получив диплом, они оказывались перед выбором: работать в городе за неплохую зарплату и, в свою очередь, становиться оякатаили же возвращаться в родную деревню и вести там праздное существование, нанимая рабочих для возделывания полей. Некоторые отказывались обрабатывать землю и становились чиновниками или учителями начальной школы. В любом случае они образовывали семью городского типа, не зависящую от коллективного труда в общине. Женщина сидела дома и не занималась работой вне его, а кровное родство считалось единственно приемлемым. Такие семьи часто вменяли себе в обязанность принимать родственника из деревни и «покровительствовать» ему, приглашать младшего брата, приехавшего в город на учебу, содержать родителей. Все это в значительной мере ослабляло их покупательскую способность и, следовательно, их благосостояние.

Хотя прямого влияния европейских традиций и образа жизни на традиционную японскую семью не наблюдалось, она начала распадаться, уступая место семье западного типа. Это было не очень заметно, потому что групповое мышление не исчезло: оно просто видоизменилось, и муж, единственный, кто зарабатывал деньги, восстанавливал на работе семейную «группу» с отношениями взаимозависимости, которых не было дома. Эта группа представляла собой теперь нечто более абстрактное, чем прежняя «семья на работе». Она скорее была социальной группой, где значимость кровной связи была очень невелика. Можно обнаружить глубокие следы этого группового мышления в современном торговом и индустриальном обществе Японии, проявляющиеся в ношении сотрудниками униформы, знака компании, в практике совместного времяпрепровождения и т. п.

Таким образом, японская городская семья эпохи Мэйдзи, так же как и современная семья, делает акцент не столько на отношениях между супругами, сколько на отношениях между родителями и детьми, которые более эмоциональны, чем отношения мужа и жены. Мужчина, в сущности, представляет собой внешний, «социальный» элемент, зависимый от «рабочего коллектива» и относительно неустойчивый, в то время как замужняя женщина, воплощающая домашний очаг, будущее детей и безопасность престарелых родителей, больше участвует в жизни семейной группы, состоящей почти исключительно из бабушек с дедушками, родителей и детей.