Чтение онлайн

Но правительство не могло позволить себе тратить баснословные суммы на то, чтобы чиновники с роскошью обставляли свое появление на людях, и в 1872 году вынуждено было просить их умерить свои сёгунские запросы и перейти, хотя бы во время исполнения обязанностей, на европейскую манеру держать себя в обществе. Император Муцухито первым подал пример, появившись на публике в простой форме офицера военного флота. Вслед за ним чиновники всех рангов перешли на европейскую форму одежды, так что их по-прежнему можно было с легкостью отличить в толпе. Чтобы сделать их работу более эффективной, монарх решил ввести семидневную неделю по европейскому образцу с обязательным выходным в воскресенье взамен старой системы, предполагающей большое количество отпусков и выходной раз в пять дней, так что чиновники работали не больше, чем сто пятьдесят дней в году. Отныне выходными днями считались вторая половина субботы и воскресенье, без учета официальных праздников. Кроме того, рабочий день теперь начинался в 9 утра и кончался в 4 часа дня. У Европы переняли и другие правила относительно работы, в особенности это касалось канцелярий. Например, система дебета и кредита для всех государственных служб и для банковских операций была введена с 1879 года, но в особых случаях она применялась уже с 1874 года. Вошло в традицию посылать чиновников высшего ранга за границу, чтобы там они познакомились с нравами и обычаями Запада и по возможности переняли их. В 1880 году большинство официальных постов все еще занимали представители высших классов, даже если речь шла о незначительных должностях вроде мелких банковских клерков на железной дороге или на почте. Этих служащих низшего ранга принимали на работу не столько из-за их профессиональных качеств, сколько из-за их происхождения. Они сохраняли по отношению к народу довольно высокомерный тон, и самый последний клерк, одетый на западный манер, считал себя вправе взирать на людей из народа с глубоким презрением. Большая часть последних, впрочем, признавала превосходство этих «белых воротничков» и оставалась верной вековой привычке низко склоняться перед ними в знак почтения, как раньше простолюдины склонялись перед самураями. Обычай велел им поступать так по отношению ко всякому человеку, наделенному властью. Поведение государственных служащих соответствовало поведению, предписанному их классу, а не тому, которое приличествовало бы их должности и обязанностям. Впрочем, последнее обстоятельство часто не имело никакого значения. В 1880 году более 80 процентов государственных служащих, учителей и полицейских являлись выходцами из семей самураев. По сути, для простых японцев положение дел осталось прежним: их господа всего лишь стали одеваться по-другому. Верно и то, что восстановление императорской власти не сопровождалось никакой революцией, что классовое деление общества осталось тем же, что само государство различало кадзоку— «благородных» и хэймин— людей из народа. На самом деле должностные лица при правительстве ничуть не изменились, просто само правительство приняло несколько иные формы. Для чиновников народ оставался презираемым стадом, которым полагалось жестко и твердо управлять.

Что до рабочих, происходящих из самых бедных слоев населения, то у них также не было привычки к зарплате. Те, кто работал на хозяина-ремесленника, получали угол, еду и немного денег по случаю праздника. Предприниматели, нанимавшие сразу большое количество рабочих, заботились о их жилье. Сами же рабочие делились на две категории: подмастерья, ютившиеся в бараках и время от времени получавшие деньги на карманные расходы, и опытные мастера, часто уже имевшие семьи и жившие на зарплату. Благодаря тому, что главы предприятий принимали очень много детей в ученики, они были уверены в том, что легко смогут заменить рабочих, которые часто возвращались к себе в деревню, утомленные вечными претензиями и недовольством хозяина. В этом случае подмастерья и рабочие жили полностью за счет хозяина, и у них не было строго определенных часов работы. Хозяин мог потребовать, чтобы они работали вечером или даже ночью, если считал это необходимым. Но на крупных заводах, где все рабочие трудились в одном ритме и получали зарплату, дело обстояло иначе. В то же время обычай брать на выучку подмастерьев оставался в силе даже в отраслях промышленности, принадлежащих государству. Первыми рабочими, получающими настоящую зарплату, стали те, кто работал в крупных торговых компаниях и в банках. С 1868 года государство стало нанимать рабочих на заводы по выпуску вооружения, денег, в адмиралтейства и шахты. Постепенно количество государственных заводов увеличивалось во всех отраслях промышленности: цементной, типографской. Стало больше прядильных фабрик, развивалось производство огнеупорных кирпичей и т. д. Все это требовало новых рабочих рук. С 1881 года государство перепродало большую часть заводов и компаний, предложение рабочей силы превысило спрос, и главы предприятий воспользовались этим, чтобы снизить зарплату. Промышленный упадок в деревне привел к тому, что молодые крестьяне и крестьянки устремились в города в поисках работы.

К 1900 году насчитывалось более трехсот сорока тысяч наемных рабочих, как мужчин, так и женщин, из которых более 60 процентов работали на текстильных фабриках, переживавших стремительное развитие в период между 1885 и 1900 годами благодаря механизации производства. Но 46 процентов работников хлопчатобумажной промышленности не достигали девятнадцати лет, а 10 процентов из них было меньше тринадцати. В других отраслях, например при производстве спичек, также использовался труд детей; некоторым из них не исполнилось и десяти лет.

Помимо крупных заводов, таких как Канэгафути в Токио, на котором в 1905 году работало более трех тысяч человек, из них две тысячи семьсот — женщины, по всей стране были рассеяны крошечные прядильные фабрики. От Уэлерси мы узнаем, что в Киото, в квартале Нисидзин, где работали ткачи, создававшие великолепные шелковые ткани, насчитывалось по меньшей мере четыре тысячи мастерских, большая часть которых работала на концерн Мицуи, нанимавший около трех тысяч работников: «Внешний облик этих мастерских непримечателен; дверь такая узкая и маленькая, что, входя внутрь, непременно стукнешься головой о притолоку. Стены прихожей украшены стихотворениями, написанными на золотистой бумаге, а на полу лежат татами, на которые посетителю предлагают присесть и выпить чаю. В единственном помещении для работников находятся человек двадцать… Профессия не изменилась с XVI века — века, когда в Нисидзине расцвело производство шелка. Только в производстве используется теперь иная движущая сила, человек больше не поднимает на лебедке груз, приводящий в движение груз в корзине, медленно, как гирька часов, спускающейся из-под потолка на веревке, переброшенной через балку… Мастерские растянулись цепочкой вплоть до деревни…» На больших заводах условия работы людей, будь то мужчины, женщины или дети, были ужасающими. Игнорируя установленные правительством нормы, работников вынуждали в буквальном смысле слова вкалывать с рассвета до 11 вечера. Людей делили на две группы, работавшие по двенадцать часов, и давали только тридцать минут на обед или ужин. Предписанные по закону регулярные пятнадцатиминутные перерывы практически никогда не соблюдались, потому что машины на заводе не останавливали…

Вводившие такое изнуряющее расписание заводы превращались в настоящий ад. Государство, прекрасно сознавая, что в них творится, не могло (или не хотело) принять действенные меры. В 1897 году Министерство сельского хозяйства и торговли выпустило следующий список нарушений, касающийся большинства заводов: отсутствие вентиляции в помещении; недостаток места, необходимого для работы; вход и выход слишком маленькие; коридоры слишком узкие;

столовая, гардероб, душевые и туалеты непригодны к употреблению;

использование вредных материалов и несоблюдение правил предосторожности при их использовании;

отсутствие специальных помещений для мусора и отходов;

ненадежное строительство мастерских и использование паровых котлов, несоответствующее их предназначению;

несоблюдение правил безопасности при работе с машинами, кранами, грузовыми лифтами и т. д.;

недостаточные меры предосторожности на случай возникновения пожара;

плохое освещение во время ночной работы.

Что и говорить о заводах по выпуску вооружения, литейных цехах, шахтах? Неудивительно, что количество происшествий, повлекших за собой телесные увечья, было таким высоким; рабочие, получившие травму на работе, не могли даже рассчитывать на возмещение убытков… Мало кто из рабочих, пробыв несколько лет на заводе, не получал тяжелое заболевание. Самым частым из них был туберкулез. Почти так же часто встречались различные болезни легочной системы, кожные заболевания.

Атташе министра сельского хозяйства и торговли, Сайто Касиро, в одном из своих произведений описывал нечеловеческие условия работы на одном из заводов: «Была середина лета, когда я посетил прядильную фабрику. Женщин, работающих на ней, с ног до головы покрывала сыпь, а девочки, которым не исполнилось и двенадцати, просто истекали потом и были изнурены 44-градусной жарой. С нас также пот лил рекой, и нам ничего не оставалось сделать, как пройти в мастерские… Женщины работали там, раздевшись по пояс…» К этим свидетельствам присоединяется возмущение западных путешественников, приведенных в ужас условиями, в которых работали японцы на заводах. «Гнусный феодализм, — писал Виктор Берар, — создает из мастерских, где работают шестилетние дети, молоденькие девушки и женщины, настоящую каторгу, камеру пыток, единственная цель которой — обогащение нескольких «новых даймё», банкиров и капиталистов и противостояние европейской экономике. В этой азиатской стране железный закон отрастил когти и зубы; нигде больше хрупкие тела детей и женщин не терзают, не четвертуют и не рвут с подобной жестокостью и спокойствием под молотом и наковальней механизации и при согласии властей, как это делается в Японии».

Условия работы были еще более тяжелыми на севере страны, где процветали рыбный промысел и другие некоторые отрасли промышленности. В японском фильме «Адские корабли», поставленном по роману «Кани Кёсэн» Кобаяси Такидзи, точно воссоздаются ужасные условия, в которых жили и работали рыбаки и те, кто трудился на рыбных заводах в конце этой «эпохи просвещения». Те, кто работал там, обычно называли свои мастерские «адскими комнатами» или «камерами заключения».

Женщины на заводах и особенно на текстильных фабриках страдали, помимо всего прочего, из-за вечного опасения лишиться места. Часто, когда в их услугах на заводе переставали нуждаться, их просто увольняли без какого бы то ни было пособия по безработице. Тогда им приходилось возвращаться в свои деревни. Большинство из них нанимались сезонными рабочими либо потому, что искали временное место для того, чтобы справиться с трудностями деревенской жизни, либо потому, что заводы не могли держать рабочих целый год. И поскольку все они были крепко связаны родственными узами с семьей, им было очень трудно привыкнуть к городу, где жизнь была совсем иной. Во время безработицы они не решались сами искать место, не зная никого, кто мог бы им помочь, а то, что они были женщинами, и связанные с этим обстоятельством нормы приличия не позволяли им навязывать свои услуги. Редкие минуты отдыха на заводе они проводили в собрании таких же крестьянок и говорили только о деревне.

Заводы часто посылали в деревни своих представителей, чтобы те набирали там женщин для работы. Их завлекали сладкими обещаниями, по большей части ложными. Сайто Касиро пытался разоблачить этих мошенников: «Пожилая женщина с хлопковой фабрики Канэгафути в Токио рассказывает, что человек, нанятый руководством завода, обещал ей нетрудную работу, приличную зарплату, возможность увидеть весь Токио, посещение театров, концертных залов — всего, что она захочет увидеть, и даже питание в приличных ресторанах. Как большинство крестьян, никогда не уезжавших дальше деревни, она согласилась идти работать на завод уже из единственного желания увидеть все чудеса большого города. И вот она уезжает. На следующий день представитель от завода, с которым она отправилась в дорогу, предложил ей тарелку овощей и риса на обед и ужин. Все расходы были записаны на ее счет, так же как и последующие траты. Когда она приехала в Токио, ее водили по всему городу и в ресторан, но расходы опять были записаны на ее счет. Когда с деньгами у нее стало туго, из ее зарплаты стали высчитывать определенные суммы. Но работа была тяжелой, а зарплата маленькой: двадцать пять сэн в сутки. Женщина не могла больше выносить такой несправедливости и однажды вечером ушла с завода под предлогом того, что ей нужно подышать воздухом. Она оказалась далеко не единственной жертвой мошенников: такое происходит на каждой фабрике сплошь и рядом».

Иногда подобные истории случались и с мужчинами-рабочими, которые за пределами завода никого не знали и, не осмеливаясь окунуться в пульсирующую жизнь города (впрочем, на это у них не хватило бы средств), вступали в землячества. За неимением профессионального образования они не могли самоорганизоваться и соглашались работать на самых бесчеловечных условиях, навязываемых хозяином. Их душевное одиночество было тяжелее невзгод материальной жизни.

На заводах было больше девушек, приезжавших из прибрежных рыбацких деревень, чем уроженок сельскохозяйственных регионов, в которых деятельность была лучше распределена в течение всего года. Зимой деревенские девушки предпочитали наниматься прислугой в богатые городские дома, так как все больше распространялось убеждение, что такой опыт необходим, чтобы легче и быстрее найти мужа.

Жизнь в общине в ночлежных домах, предоставленных компаниями, зачастую была крайне неудобной. Три четверти девушек, работавших на заводе, были деревенскими жительницами и не могли позволить себе жить в городе, поэтому им приходилось жить коммунами, что их нимало не смущало, поскольку к этому они привыкли в деревне. Наряду с ночлежными домами существовали своего рода общие пансионы, где в одной комнате теснились и мужчины, и женщины. Со всех них не спускали глаз люди, специально приставленные руководством завода. Они вели себя совершенно по-хозяйски, руководили раздачей пищи и под высокие проценты могли ссужать деньги тем рабочим, которые испытывали в них крайнюю нужду. Жизнь в таких пансионах была немногим более сносной, чем в ночлежных домах, предоставляемых заводом. Но, с другой стороны, еда там стоила дороже, хотя кормили так же плохо.