Чтение онлайн

Обсидиан: Не теряйся. Это всего лишь инструмент. Кстати, у него есть одна особенность. Он на дистанционном управлении. Подключается через приложение в телефоне — на коробке есть инструкция, можешь скачать. Мне нужен будет код для подключения.

Я уставилась на экран, и кровь отхлынула от моего лица, а затем снова бросилась в него обжигающей волной. Пульт. У него. Это означало… Это означало, что он может. В любой момент. Где бы я ни была. Эта мысль была настолько пугающей и одновременно пьянящей, что у меня закружилась голова.

Мотылёк: Я… я поняла.

Обсидиан: Хорошо. Примерь ошейник. И жди моих дальнейших инструкций. Но не сегодня.

И он вышел из сети, оставив меня наедине с этой чёрной коробкой и мыслями, которые заставляли сердце биться в совершенно новом, тревожном ритме.

Утром я вошла в офис, как входят в клетку с тигром. С тем самым тигром, который прошлым вечером выглядел растерянным, почти ручным, но к утру мог снова вспомнить о своих когтях и о том, кто видел его уязвимость. Воздух в опенспейсе казался густым, наэлектризованным моим собственным ожиданием. Я приготовилась к чему угодно: что он сделает вид, будто ничего не было, полностью вычеркнув вчерашний вечер, и это будет по-своему унизительно. Или, что хуже, уволит меня — тихо, холодно, без объяснений, просто чтобы убрать со своей шахматной доски единственного свидетеля его слабости, единственную живую трещину в его монолитной броне.

Каждый звук в этом утреннем, ещё сонном офисе казался оглушительным. Щелчок мышки коллеги, гудение кулера, тихий кашель в дальнем углу — всё отдавалось в моих натянутых до предела нервах. Я была в состоянии гипернастороженности, как маленький лесной зверёк, почуявший запах хищника. Я чувствовала его присутствие спиной, даже когда он был скрыт за тонированным стеклом своего кабинета. Я ждала вызова. Ждала приговора. Ждала, когда лезвие гильотины опустится на мою шею.

Но ничего не происходило. Час сменялся часом. Солнце поднималось выше, заливая опенспейс холодным декабрьским светом. А он молчал.

Глеб вёл себя так, будто вчерашнего вечера не существовало. Та же холодная, отстранённая деловитость. Та же безупречная маска непроницаемости. Та же дистанция. Это одновременно и успокаивало, и разочаровывало. Словно мы оба пережили нечто важное, нечто, что должно было изменить всё, но он одним волевым усилием просто стёр вчерашний день, вычеркнул его из нашей общей, пусть и короткой, истории. Это означало, что я снова была лишь функцией, ассистентом, безликой деталью механизма.

Но что-то изменилось. Детали. Мельчайшие, почти незаметные, но от этого ещё более значимые. Он смотрел на меня. Не как обычно — скользящим, оценивающим взглядом, фиксирующим объект, — а чуть дольше, чем нужно. Задерживался на долю секунды. Раз или два за утро я, подняв голову, ловила на себе его взгляд, и он не отводил его сразу, как делал бы раньше, с пренебрежением. Он смотрел в упор, словно… сканировал. Изучал. В этих коротких, безмолвных стычках взглядами я больше не видела ледяного презрения или раздражения. Я видела напряжённый, почти лихорадочный внутренний анализ. Вопрос, который буквально читался в его глазах: «Насколько она меня увидела? Насколько глубоко заглянула под доспехи?»

Днём он вызвал меня в кабинет. Сердце ухнуло. «Вот оно», — подумала я. Но речь шла об отчёте, в котором я действительно допустила досадную ошибку. Я вошла, уже приготовившись к худшему, к привычной порции унижения. Но разноса не последовало. Он не стал, как обычно, говорить о моей невнимательности, о «сбойной функции» или о том, что я не оправдываю ожиданий. Он просто указал пальцем на ошибку в таблице.

— Здесь нужен другой алгоритм расчёта, — сухо констатировал он, глядя в экран, а не на меня. — Переделайте.

Всё. Коротко. По существу. Это было сказано тет-а-тет, без публичной порки. Без перехода на личности. Он критиковал задачу, а не меня.

Я не обманывалась. Я знала, что это не было проявлением внезапно проснувшейся заботы. Это было нечто иное, более сложное. Это было похоже на инстинктивную, почти животную попытку хищника не подпускать никого к своей ране. Он минимизировал психологическое давление на меня, чтобы не чувствовать себя обязанным. Словно каждый укол в мой адрес теперь рикошетом бил по его собственной уязвимости, напоминал о его «долге». Он отдавал этот невидимый долг за вчерашний вечер — единственным доступным ему способом: сохранив дистанцию, но убрав из нашего общения яд.

Вечером, добравшись до своего убежища, я первым делом открыла ноутбук.

Мотылёк: Добрый вечер, Хозяин. Сегодня был странный день.

Обсидиан: Рассказывай.

Я начала, тщательно подбирая слова, скрывая реальные имена и лица. Я написала о том, как оказалась заперта в «душном, тесном пространстве» с «начальником», и как у него случилась «почти истерика». Я описала его ужас, его сбитое дыхание.

По ту сторону экрана, в своей холодной квартире, Глеб читал её сообщение. Внезапно он замер. Что-то в описании ситуации — замкнутое пространство, удушье, паника — показалось ему до жути знакомым. Слишком знакомым. Он нахмурился, чувствуя неприятный укол дежавю. Но тут же отбросил эту мысль. Мало ли в Москве офисных зданий и неисправных лифтов? Мало ли нервных начальников? Это было просто совпадение. Глупое совпадение. Он заставил себя сосредоточиться на её тексте, на её роли в этой истории.

Я описала, как, переборов страх, помогла ему, как заставляла дышать.

Ответ пришёл не сразу.

Обсидиан: Ты взяла на себя ответственность в тот момент, когда взрослый, облечённый властью мужчина потерял контроль. Ты не испугалась. Ты стала точкой опоры. Запомни это состояние. Оно — твоё настоящее ядро.

Его слова ударили в самое сердце. Он хвалил меня за силу. И в этот момент что-то внутри меня сдвинулось. Моя смелость теперь была связана с реальным поступком. С тем, как моя рука лежала на его предплечье, а мой голос вёл его из темноты.

На следующий день я задержалась. Специально. Мне нужно было довести до ума тот самый отчёт, превратить его в нечто безупречное, чтобы доказать — и ему, и, наверное, себе — что я не просто «сбойная функция».

За окном стемнело, и холодный декабрьский дождь превратил панорамные окна офиса в гигантскую картину импрессиониста. Огни города расплывались, смешивались, превращая Москву в размытую акварель из жёлтых, красных и неоновых мазков. Опенспейс погрузился в тишину и полумрак, гудели только системные блоки компьютеров да моя настольная лампа выхватывала из темноты маленький островок света. Когда я, наконец, выключила компьютер, единственным источником жизни в этом стеклянном царстве оставался свет из кабинета Глеба.

Он вышел, когда я уже натягивала прохладную подкладку своего пальто. Шаги его по опустевшему офису звучали гулко, властно, но в них не было обычной спешки. Он тоже устал. Наши взгляды встретились в пустом лифтовом холле, и на секунду в воздухе повисло эхо вчерашнего инцидента — замкнутое пространство, зелёный свет, сбитое дыхание.

— Задержались, Верескова? — его голос был ровным, но в нём не было привычного металла. Просто констатация.

— Да, Глеб Андреевич. Закончила отчёт, — ответила я, почему-то чувствуя необходимость оправдаться.