Чтение онлайн

Он зашёл в свой кабинет, как в убежище. Запер дверь, отсекая гул пустого офиса. Не включая свет, мужчина рухнул в кресло, и темнота, обычно приносящая покой, сегодня сдавила виски. Тишина звенела её голосом: «…принять выбор Повелителя…»

Шок. Это было первое. Холодный, парализующий шок, словно он шагнул в ледяную воду. А за ним пришло оглушительное, всепоглощающее осознание, которое обрушилось на него, как лавина, сметая всё на своём пути.

Его тайная игра. Его безупречный эксперимент. Его единственный собеседник, идеальная, податливая ученица, умная и страстная женщина, которую он лепил по своему выдуманному образу и подобию в стерильном пространстве сети… это Таисия Верескова.

Не просто образ. Не просто аватар. А его ассистентка. Девушка с дрожащими руками и испуганными глазами. Девушка, на которую он смотрел каждый день и видел лишь неуклюжесть и робость.

Как?

Этот вопрос бился в его черепе, как обезумевшая птица. Как он мог не видеть? Он, человек, который строил свой успех на анализе, на умении видеть детали, на чтении людей, — он был слеп. Абсолютно, унизительно слеп. Все знаки были перед ним. Её испуганный взгляд, когда он говорил о собаке. Её странное поведение в тот день, когда он приказал Мотыльку прийти с игрушкой. Этот жар в её глазах, который он списывал на лихорадку, её неловкие движения, её внезапная бледность. Всё это было не неуверенностью. Это была её реакция на него. На Обсидиана.

Он прокручивал в голове их ночные разговоры. Её исповеди, её страхи, её тайные желания. И теперь на место безликого аватара вставало её лицо. Это её он заставлял подчиняться. Это её тело отзывалось на его приказы. Это её душу он вскрывал, как сейф, наслаждаясь своей властью.

И это она писала ему о «трепете» к другому мужчине. К нему же. К Глебу Кремнёву.

Его охватила волна дикой, иррациональной страсти, смешанной с яростью. Вся та тёмная энергия, которую он направлял на безликий образ Мотылька, теперь обрела конкретный, физический объект. Таисия Верескова. Девушка в синем платье с растрёпанными волосами, стоящая в нескольких метрах от него на корпоративе. Он вспомнил, как она на него смотрела. И понял, что тот интерес, то смутное беспокойство, которое он к ней испытывал, было не просто снисхождением начальника. Это был отклик. Его инстинкт хищника безошибочно чувствовал свою жертву, даже когда разум был слеп.

Первым, животным импульсом было — действовать. Схватить телефон, написать ей. «Я знаю, кто ты». Раскрыть все карты, насладиться её ужасом, её шоком, увидеть это на её лице завтра утром. Сломать её окончательно.

Но он остановил себя. Потому что за яростью и желанием пришёл страх.

Впервые за долгие, долгие годы он почувствовал липкий, парализующий страх. Страх её реакции. Что она сделает, узнав, что её безжалостный Хозяин, её бог из темноты, и её ледяной, отстранённый начальник — один и тот же человек? Она сбежит. Она исчезнет. Она уволится. Она закроет чат, и он потеряет её. Потеряет обеих. И Мотылька, и Таисию. А мысль об этой двойной потере оказалась невыносимой.

И второе. Понимание. Теперь каждое слово, написанное им в сети, будет иметь двойной, чудовищный вес. Каждая команда Обсидиана будет эхом отзываться в поведении Глеба. Каждый холодный взгляд Глеба будет читаться как скрытое послание Обсидиана. Игра закончилась. Или, наоборот, только началась, но уже на совершенно ином, немыслимом, дьявольски интересном уровне. Он должен был молчать. Он должен был посмотреть, как она поведёт себя дальше, теперь, когда он знает всё. Владеть знанием, которого нет у неё, — это высшая форма контроля.

Он встал и подошёл к стеклянной стене, отделяющей его кабинет от приёмной. Там, в темноте, стоял её пустой стол. Место, где она сидит каждый день. Эта стена, раньше бывшая просто элементом дизайна, теперь казалась ему тонкой мембраной, разделяющей два его мира, которые схлопнулись в один.

Его Мотылёк сидит за этой стеной. Каждый день. И тот «другой мужчина», к которому она начала испытывать трепет, тот огонь, к которому она летит, боясь обжечься… это он.

Он дважды один и тот же огонь. И теперь он знал, что она сгорит. Вопрос лишь в том, не сгорит ли он вместе с ней.

Весь день этот маленький свёрток прожигал дыру в моём столе ровно до корпоратива. Я подходила к нему снова и снова, трогала пальцами плотную бумагу, под которой скрывался тёмный блокнот с мягкой кожаной обложкой. Подарок для начальника. Дарить Глебу что-то личное казалось почти кощунством, нарушением невидимой границы. Но и просто бросить дежурное «с наступающим» и исчезнуть — тоже было невозможно. Во мне жило странное, упрямое, почти детское желание поблагодарить его. По-настоящему.

Когда я обнаружила его отсутствие на корпоративе, вывод пришёл мгновенно: он в своём кабинете. И я наконец решилась. Сердце из барабана превратилось в пойманную птицу, бьющуюся о рёбра. Ладони стали влажными. Блокнот в руках вдруг налился свинцом, стал тяжёлым, как всё моё малодушие за прошедшие месяцы.

Мой стук в его дверь прозвучал неуверенно, но он, кажется, услышал.

— Да.

Его голос был привычно ровным якорем в океане моей паники.

Я вошла. Он сидел за столом, и свет от планшета выхватывал из полумрака его лицо и руки. На нём был тёмный кашемировый свитер вместо привычного пиджака. Эта простая деталь — мягкая ткань вместо жёсткой брони костюма — делала его менее официальным, менее бронебойным. И от этого — ещё более опасным для моих нервов.

— Глеб Андреевич… — голос предательски дрогнул. Я заставила себя прочистить горло, сглотнуть комок страха. — Я хотела… поздравить вас с Новым годом.

Тишину кабинета нарушала только музыка, играющая несколькими этажами ниже. Он отложил планшет, и комната погрузилась в мягкий полумрак, нарушаемый лишь светом из окна. Его взгляд, спокойный и внимательный, нашёл меня. Он не был холодным, и именно это пугало до дрожи. В его равнодушии было проще прятаться.

— Слушаю, Верескова.

Я сделала несколько шагов вперёд, словно по тонкому льду, и поставила аккуратный прямоугольник на самый край его стола. Подальше от себя, поближе к нему.

— Это… маленький подарок. Ничего особенного, — слова цеплялись друг за друга, но я заставила себя продолжать, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы не сорваться в привычное «извините за беспокойство». В голове, как мантра, крутился голос Обсидиана: «Не обесценивай себя заранее». — Просто… спасибо за этот год. Я многому научилась. И… я благодарна вам за шанс.

Он скользнул взглядом по упаковке, но почти сразу вернул его ко мне, словно изучая не подарок, а меня саму.

— Не обязательно было тратиться, — сказал он, и в его голосе не было раздражения, которого я так боялась. Лишь сухая, почти бесцветная констатация. — Но я ценю жест.

Моё сердце споткнулось об это «ценю жест». Три слова, а по ощущениям — будто он коснулся моей руки.

— С Новым годом, Глеб Андреевич. Желаю вам… — я запнулась. Все заученные банальности про «успехи и процветание» рассыпались в пыль. Они были не про него. — Желаю вам… немного отдыха. И… чтобы рядом были люди, на которых можно опереться.

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить — слишком личные, слишком тёплые, слишком неосторожные. Я вспыхнула, как спичка, чувствуя, как жар заливает шею и щёки.