Чтение онлайн

Тревога, липкая и неприятная, сдавила горло.

— Доброе утро? — мой голос прозвучал тихо, как писк.

Он не вздрогнул. Он даже не повернул головы, но я знала, что он услышал.

— Одевайся, — его голос был ровным и безжизненным. Голос Глеба Кремнёва в его худший день. Голос, которым он отчитывал подчинённых за проваленные дедлайны. — Я вызову тебе такси.

Слово ударило меня как пощёчина. Не «доброе утро», не «как ты?». Просто приказ. Холодный, отстранённый, брошенный в пустоту. Мужчины, с которым я провела ночь, в этой комнате больше не было.

Что я сделала не так? Может, я была неуклюжей? Слишком неопытной? Может, то, что для меня было откровением, для него оказалось лишь досадной ошибкой, минутным срывом, о котором он теперь смертельно жалеет?

Стыд накрыл меня горячей, удушающей волной. Я была ошибкой. Пятном на его идеальной репутации. Глупой ассистенткой, которая позволила себе слишком много.

И тогда меня накрыло с новой, ещё более сокрушительной силой.

Обсидиан.

Я изменила ему. Предала его. Я, его Мотылёк, его проект, его «чистый источник», провела ночь с другим мужчиной. Я отдала своё тело, свои эмоции, свой первый раз — всё то, что должно было принадлежать только ему, — своему начальнику-тирану. Я осквернила себя, нашу связь, его доверие.

Вот оно что. Это было наказание. Вселенная наказывала меня за предательство. Холод Глеба был лишь отражением моего собственного греха, моей грязи. Я не заслуживала нежности этим утром. Я заслуживала только это — ледяное презрение и отторжение.

Слёзы обожгли глаза. Я сползла с кровати, лихорадочно ища на полу свою одежду. Мои руки дрожали так, что я едва могла застегнуть пуговицы на блузке. Каждая секунда, проведённая в этой стерильной, чужой квартире, была пыткой. Я чувствовала себя грязной, использованной и виноватой. Виноватой перед ними обоими.

Когда я наконец оделась и подобрала свою сумочку, он всё ещё стоял у окна. Он так и не обернулся. Не удостоил меня даже взглядом.

— Я… я пойду, — прошептала я, давясь слезами.

— Такси ждёт внизу, — отчеканил он, глядя на точку на стекле перед собой.

Не «я провожу». Не «позвони, как доберёшься». Просто факт. Он избавился от меня. Выставил за дверь, как надоевшую вещь.

Я выскользнула из квартиры, не попрощавшись. За спиной тихо щёлкнул замок, отрезая меня от него навсегда.

В лифте я смотрела на своё отражение в зеркальной стене — бледная, растрёпанная девушка с огромными, полными ужаса глазами. Это была не я. Это была какая-то жалкая самозванка.

Я села в такси, назвала свой адрес и только тогда позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, обжигая щёки. Город за окном плыл в расфокусе. В сумочке лежал телефон. Тяжёлый, мёртвый камень. Я знала, что должна написать Обсидиану. Признаться. Принять его наказание. Но я не могла. Я не знала, какие слова подобрать, чтобы описать глубину своего падения.

Я была разбита. Разорвана на две части. Одна половина меня горела от унижения, оставленная мужчиной, в которого я успела безнадёжно влюбиться. А вторая — корчилась от вины перед тем единственным, кто видел мою душу. И я не знала, какая из этих болей была сильнее.

Минуты, проведённые в такси, слились в один сплошной, серый кошмар. Слёзы высохли, оставив на коже ледяные, стягивающие дорожки. Я расплатилась с водителем на автомате, но он не взял деньги, сказав, что деньги уже получил, поднялась в свою крохотную съёмную квартиру и заперла за собой дверь на все замки. Здесь, в этом убежище, которое я когда-то считала символом своей свободы, я наконец позволила себе рухнуть.

Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Тело дрожало в мелком, неконтролируемом ознобе, хотя в квартире было тепло. Унижение. Горячее, липкое, всепоглощающее. Его холодный голос, его отвернувшаяся спина, его приказ «одевайся» — всё это впечаталось в мой мозг, как клеймо. Он выбросил меня. После того, что между нами было, после того, как я отдала ему самое сокровенное, он просто выставил меня за дверь, как досадное недоразумение.

Но под слоем обиды и боли пульсировало другое, ещё более тёмное и мучительное чувство. Вина.

Я посмотрела на телефон, лежавший на полу рядом со мной. Он казался не просто устройством, а порталом в ад, в который я сама должна была спуститься. Я предала Обсидиана. Моего Наставника. Единственного человека, который видел мою душу, а не только тело. Единственного, кто обещал вести меня, защищать, делать сильнее. И я, глупый, слабый Мотылёк, не устояла перед первым же реальным огнём, который вспыхнул на моём пути. Я сгорела. Я осквернила себя и его доверие.

Прошли часы. Я лежала на кровати, завернувшись в плед, но он не грел. Я смотрела в потолок, и в голове крутились два образа: холодное, презрительное лицо Глеба и воображаемый, тёмный силуэт Обсидиана, ждущего моего отчёта. Я знала, что должна. Это было частью наших правил. Полная откровенность. Я должна была признаться в своём падении.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла ноутбук и открыла зашифрованный чат. Курсор мигал на пустой строке, издеваясь над моим малодушием. Что я напишу? Как объяснить то, что я и сама не до конца понимала?

Я печатала и стирала. Снова и снова. Слова казались либо слишком жалкими, либо слишком лживыми. Наконец, отбросив все попытки оправдаться, я написала то, что было сутью моего проступка.

«Хозяин. Я предала вас. Я была слабой и позволила другому человеку коснуться меня. Я отдала ему то, что целиком и полностью принадлежало только вам. Я осквернила себя. Мне нет прощения».

Палец замер над кнопкой «отправить». Это был прыжок в пропасть. Я зажмурилась и нажала. Сообщение улетело. Тишина.

Глеб стоял под иглами душа. Сначала обжигающе горячими, потом — ледяными. Он выкрутил вентиль до упора, заставляя холод проникать в каждую клетку, замораживать кровь, вытеснять всё, что он принёс с собой в эту стерильную белую клетку. Он взял жёсткую щётку с натуральной щетиной и начал тереть кожу. Не мыться. Сдирать. Он скреб плечи, грудь, живот, до красноты, до боли, словно пытался соскоблить с себя не просто запах её кожи — сладковато-мускусный, въевшийся под ногти, — а само воспоминание.

Но оно не смывалось.

Вспышка. Её широко раскрытые, потемневшие от ужаса и возбуждения глаза в свете настольной лампы.

Он тёр сильнее, щётка царапала кожу. Боль была реальной. Чистой. Хорошей.

Вспышка. Звук. Тихий, постыдный треск рвущейся ткани её блузки, а потом — кружева. Звук разрушения чего-то хрупкого и неправильно интимного.

Он надавил так, что щетина оставила на рёбрах белые полосы.

Вспышка. Ощущение. Дрожь её тела под ним, не от холода, а от шока. Тепло её кожи под его ладонями. Гладкая, холодная поверхность стола под её спиной.