Чтение онлайн

Колдун величаво взмахнул рукой, указав на всех, и заговорил, словно картинки являлись и пропадали перед их глазами.

— Вы все знаете, что все уголки этого жалкого мира пропитаны ненавистью и страхом. Ты, дочь Островов, маг ветра, видела рынки рабов, ужас пиратов. Ты, Рыбак, разве не хочешь моря, полные рыбы, а фермы — золотые от зерна? И дети не будут умирать от лихорадки и голода…

Тонно издал тихий вопль и сжал кулаки, Калвин знала, что он думал о мертвой сестре Энне. Самис повернулся к Халасаа.

— Ты, сын лесов, видишь, как твой народ скрылся в деревьях и пещерах, боится и болеет. Мы дадим им новое начало, вернем их древнюю силу, их древнюю мудрость. А ты, моя милая маленькая жрица, — белые глаза впились в глаза Калвин, его голос стал ласковым шепотом. — Помнишь мои обещания? Мы откроем земли Тарис широкому миру. Больше не будет изгоев и беженцев. Ты бы этого хотела, да? Сломать ту могучую стену? — он повернулся к Дэрроу. — Герон, ты не можешь отрицать, что империя Меритурос на грани разрушения и хаоса из-за глупости принцев и слепоты императора. И когда Меритурос падет, весь Тремарис содрогнется.

Дэрроу молчал. Он смотрел вперед, а не на Самиса или кого-то из них, напряженный, как ястреб на утесе, ждущий мига для полета с ветром.

— Представьте все земли, всех людей в единении, мире и процветании, поющих одним голосом! — слова Самиса звенели властно в комнате. — Девять Сил будут Одной силой, Девять песен — Одной песней!

— Ты зовешь себя Поющим все песни, — тихо сказал Дэрроу, голос был холодным, как лед. — Хорошо. Ты споешь нам все чары, что выучил? Или ты провалился, не начав? У тебя нет Девяти Сил. Я бросаю тебе вызов: спеть все чары. Спой нам, старый друг! — последние слова прозвучали как удар хлыста.

Долго стояла тишина, лишь гудела сфера. А потом Самис засмеялся, и смех был жутким, наполнил холодом комнату и утих.

— Вызов? Поздно, Герон, — на лице колдуна проступила алчная радость. — Ты все еще веришь, что Поющий все песни должен исполнять все чары своим голосом. Ошибаешься. Я узнал правду: тот, кто объединит Тремарис, — это тот, кто будет повелевать всеми чарами. Тогда исполнится пророчество, все песни будут одной. Это можно сделать тут: в этом городе, в этом здании, в этих стенах. Это уже наполовину сделано, — он снова засмеялся, и звук отражался эхом.

Дэрроу прошептал:

— Нет… — но его лицо было серым.

— Когда я звал тебя в лесу, это была Сила языка. Когда маленькая жрица отогнала птиц, это была Сила зверей. Там не было птиц, Сила видимости в Спарете сильнее, да? Да, рыбак? — он оскалился Тонно. — Твой брат тоже был Силой видимости. Когда девочка сдула туманы, — он кивнул на Мику, — это была Сила ветров. И Дэрроу, старый друг, ты открыл дверь в башню Силой железа.

— Нет! — в отчаянии закричала Калвин. Этого не могло быть. Они все время помогали Самису?

Дэрроу холодно сказал:

— Это обман. Ты — не хозяин чар. Ты не имеешь права звать себя Поющим все песни, как и не имеешь права носить на пальце Кольцо Хатары.

Самис сжал ладонь на большом рубине, белые глаза сузились.

— Но Кольцо у меня. И я буду Поющим.

— Ты вызвал пять из Девяти сил. А как же еще четыре? Ты должен знать, что нас не обмануть снова.

— Ах… — голос Самиса стал шипящим шепотом. — Обман уже не нужен. Вы поможете мне сами, ради всего Тремариса.

Самис вдруг развернулся и указал на Тонно и Мику, стоящих рядом, Мика сжимала куртку Тонно. Калвин не успела понять, рычащая чаропесня зазвенела в комнате. Мика закричала, Тонно обвил ее рукой. Серебряная сеть обвивала пару, сверкала, сковывая их, и Калвин видела, что на узелках сети были острые шипы. Самис пел, сеть стягивалась. Мика закричала снова, шип впился в нее, красный порез появился на руке. Тонно оскалился, как рычащий пес. Самис улыбнулся, его песня утихла.

— Сила становления, — сказал он тихо и с угрозой. — Сила ускорения, роста, перемен, сила пути к смерти. Твоя сила, сын лесов. Споешь мне, или мне убить твоих друзей чарами?

Калвин в ужасе смотрела на Халасаа. Он замер, смотрел на темную фигуру в центре комнаты.

Не бойся, — его слова звучали спокойно и ясно в ее голове, и она знала, что они были лишь для нее. — Помни, что я тебе говорил. Эта жизнь — танец, а не бой.

Калвин прижала ладони ко рту. Она еще не была в таком отчаянии, такой беспомощной. Зачем сейчас слова о танце и бое?

Надежды не было. Она видела по бледному хмурому Дэрроу, что и он это ощущал.

— Слушайся меня! — шипел Самис. — Или твоих друзей порвет на клочки на твоих глазах!

— Не надо, Халасаа! — закричала Мика. Слезы лились по ее лицу. — Пусть делает худшее! Мы не боимся!

— Глупая! — Сами отклонил голову, свет сверкал в его белых глазах. — Ты думаешь сбить меня храбростью? Пойми: ваши смерти призовут Силу становления, как и песня вашего друга. Так что перечить мне без толку.

— Слушайся его! — выпалил Дэрроу.

Халасаа посмотрел на Мику и нежно покачал головой. Он поднялся и опустился на пятки, как лесная птица перед полетом. А потом стал танцевать.

Он медленно развел руки, стал кружиться, топать ногами в диком ритме. Он двигался по кругу по комнате. Его кожа блестела, длинные волосы выбились из шнурка. Даже в отчаянии Калвин поражалась силе, которую он вызывал без слов, мастерству Древесного народа. Она ощущала телом гул его силы, он танцевал, и там была искра голода к жизни, что была во всех живых существах, сила бесконечных перемен: рождение, рост, разложение и смерть. Она начала покачиваться в такт биения своего сердца, от пульса ее дыхания, она ощущала шепот силы, огонь, что горел во всех в этой древней башне.

Танец длился, она ощущала все больше и сильнее, ощутила силы зверей, что были в лесу, силы, что бились медленно в высоких деревьях, мерцали быстрее в травинках и мхе. Танец Халасаа становился сильнее и увереннее, и пульс становления гремел в комнате, ритм дыхания всех людей Тремериса вокруг нее: жителей Спиридреля, Митатеса, Антариса, Дорьюса, Геллана, Меритуроса и Балтимара за океаном, а еще людей, о которых она не знала. Искорки вспыхивали, как звезды, в далеких мирах, в существах, о которых она и не мечтала, они гудели вокруг нее, как рой пчел, задевали ее крылышками. Все было сплетено вместе, она это ощущала, стежок на огромной ткани, крохотный, едва заметный. Это ужасало, но как-то и успокаивало.