Поздняя осень (романы)
Шрифт:
— Я очень сожалею, — извинился он перед Вандой, вызывая по телефону машину. — Подать к воротам! — приказал он коротко начальнику гаража.
— В ближайшие дни у нас будет время разобраться как следует в этом «вопросе», — обнадежила его Ванда, вставая с кресла.
Они вышли вместе и расстались у ворот. Ванда пошла домой, а Думитру зашагал к ожидавшей его «дачии». Только по дороге он вспомнил о присланном Кристианой пакетике, оставшемся нетронутым на столе.
Ванда приехала в Синешти, чтобы убежать от самой себя, от грусти, неизменно на нее нападавшей перед праздниками. А еще потому, что никогда не отказывала себе в новых впечатлениях. Она позволяла себе удовольствие верить во все хорошее, были на то основания или нет. Это была ее слабость, но она оборачивалась силой, потому что помогала ей оправиться после разочарования!
Ванда тяготилась праздниками, они усиливали в ней чувство бесполезности, бессмысленности жизни. Она переносила тяжело все праздники, но на Новый год как-то особенно остро ощущала одиночество, даже не как бремя, а как увечье. Она не понимала, как люди могут быть веселыми при подобных обстоятельствах. Она смотрела телевизор, слушала радио, видела рабочих, интеллигентов, некоторые давали интервью, чувствовалось, что она счастливы, что полны какой-то особой радостью…
И было странно, что именно она, привыкшая жить только в настоящем и только ради него, не умела в эти тягостные часы, которые она делила только с одним преданным другом — магнитофоном, задать себе ясный вопрос: «Почему?» Она засыпала поздно, дав волю слезам, стекающим с разгоряченных щек на смятую подушку. Это были слезы отчаяния и раненого самолюбия, беспомощности и печали, зависти к счастью других женщин, которые сейчас не одни. Постепенно она успокаивалась, слезы приносили облегчение. Она засыпала, а наутро просыпалась разбитая, с тяжелой головой и ощущением пустоты в душе.
На Новый год ее одолевали мысли о быстротекущем времени, об уходящей молодости — она изменяла ей так же беспечно и легко, как ей — последний любовник. Ей казалось, что земля уходит из-под ног. Она чувствовала себя ограбленной и впадала в отчаяние…
Вот почему она приехала в Синешти. Она думала, что ее одиночество останется в ее городской квартире, но поняла, что ей не удалось от него отвязаться. Нелегко уйти от себя, как бы сильно этого ни хотелось. Семья Кристианы, теплота и любовь, царившие в ней, только подчеркивали одиночество Ванды и возбуждали зависть.
«Современные мужчины, — размышляла она по дороге домой, — превратились в специалистов. В первую очередь они автомобилисты, болельщики, профессионалы, курильщики — все что угодно, только не мужчины! Они стали равнодушными, у них притупился инстинкт. Дошли до того, что считают, что их основное занятие — обсуждать «вопросы», даже с женщинами! Что может быть возмутительнее! Где те времена, когда мужчины дрались на дуэли из-за женской улыбки!»
Всю жизнь она мечтала о большой любви, она ей снилась, она до сих пор ее ждала. Влюбляясь в очередной раз, она была убеждена, что пришло настоящее чувство. Но очень скоро ее иллюзии лопались как мыльные пузыри. Она возмущалась, принимала решение покончить со всем этим и чувствовала, что озлобляется, что начинает ненавидеть всех мужчин! Она их действительно ненавидела, но как-то в общем, абстрактно, весь род мужской, будучи неспособна ненавидеть того конкретного человека, который ее разочаровывал.
«И все-таки, — думала она, — если бы мне сейчас кто-то предложил замужество, то мне было бы не так просто решиться. Я бы, конечно, обрадовалась, отрицать это было бы притворством, но была бы очень растеряна, сбита с толку. Радость моя улетучилась бы в тот самый миг, когда предложение выйти замуж стало бы реальностью». Она улыбнулась этим мыслям. «Это тоже страшно — одиночество вдвоем, должно быть, еще страшнее… Нет, в моем возрасте никто не отказывается с легким сердцем от самого дорогого, что есть у человека, — от свободы…»
Ванда действительно так думала. Уже много лет она испытывала нечто вроде страха за свою свободу каждый раз, когда ей казалось, что ее предстоит потерять. Тогда она понимала, что совсем не легко отказаться от выработанных годами привычек, от великого преимущества принимать решения самой и самой отвечать за них. Пытаясь еще раз подвести черту и взвесить, каковы же преимущества и недостатки одинокого образа жизни, она не раз приходила к выводу, что замужем хуже.
«С моей натурой, неспособной на уступки, — утешала она себя, — мне было бы нелегко…»
«Браки — удел несознательных, — бравировала она перед коллегами по работе. — Поэтому они заключаются в молодости — в эпоху абсурда… Когда же человек взрослеет, становится способен отвечать за свои поступки, он пробуждается от сладостных иллюзий и начинает смотреть на мир иначе…»
Теперь, едва перешагнув порог сорокалетия (она очень не любила об этом говорить), она осознала, что для нее желательнее не замужество, а постоянная, может быть на всю жизнь, связь с мужчиной, свободным, как и она, который дал бы ей все, не принуждая отказаться от чего бы то ни было.
«Но откуда у современного мужчины возьмется столько веры и постоянства?» Она сама удивлялась своей необычной мечте…
Она шла медленно, чтобы не поскользнуться на замерзшем снегу. Было холодно, перехватывало дыхание, и она думала о Кристиане, о сельских жителях, об однообразии их жизни. Нет, она бы не могла жить здесь, в этой монастырской тишине, видеть изо дня в день одно и то же, подчиняться обычаям столетней давности, лишиться всякого шанса, что произойдет что-то непредвиденное. По сути дела, если смотреть объективно, из них двоих сожаления достойна была Кристиана, превратившаяся в нечто вроде домашнего робота и добровольно согласившаяся на тиранию двух любимых людей: абсолютную — Думитру и несколько более мягкую, но обещающую со временем стать беспощадной — Илинки.
— Скажи мне, — спросила она у Кристианы сразу по возвращении, — ты считаешь себя счастливой?
— Это зависит от того, как понимать счастье, — уклонилась та от прямого ответа.
— Спасибо за откровенность, — улыбнулась Ванда. — Я так и думала! Знаешь, сколько раз ни приходилось мне бывать в семьях, в первый момент меня всегда очаровывал домашний уют, особая атмосфера! Разумеется, я говорю о семьях настоящих, а не формальных, — уточнила она со злой улыбкой. — А потом я преодолеваю первый восторг, легкую зависть, оглядываюсь повнимательнее вокруг и замечаю множество «благ» семейной жизни, которые мне не под силу было бы вытерпеть…
— Например, здесь, у нас? — нахмурилась Кристиана.
— Например, я убеждена, что ты не можешь быть счастлива здесь!
— Счастье определяется не географическими координатами, — заметила Кристиана.
— Можешь не уточнять свое понимание счастья! — остановила ее Ванда. — Видишь ли, даже то, что ты увиливаешь от прямого ответа на простой вопрос, говорит о многом… А впрочем, стоит ли говорить об этом накануне праздника!
Из исполкома Думитру сразу поспешал на службу. Ему предстояло многое сделать. Он вспомнил, что еще не успел поговорить с Траяном Потрей. Утром один солдат из взвода старшего лейтенанта Каломфиреску сообщил ему, что в последние дни солдат из их взвода, Потря, ведет себя странно, стал просто неузнаваем.
— Он не в себе, — сказал солдат. — Ходит грустный, подавленный, сторонится нас и ничего вокруг не замечает. Даже на вопросы не отвечает. Как бы он какой глупости не сделал, товарищ полковник! — закончил он многозначительно.
— С чего вы взяли? — возмутился в первый момент Думитру и сразу вспомнил печальное происшествие с самоубийством, случившееся давным-давно, но до сих пор отзывающееся болью в сердце. — Почему вы думаете, что дело серьезное?
— Вчера вечером, — пробормотал солдат, — я к нему пристал. И узнал, что у него родители умерли перед самым его призывом в армию… Он мне сказал, что если бы и он тоже умер, то избавился бы от всего…