Чтение онлайн

Георгицэ, старшего сына, они «похоронили» через три дня после того, как с фронта пришло извещение о его смерти. Марица поступила как все: положила в плетеную корзину выходную одежду сына, горько плакала над ней всю ночь, потом пошла с корзиной в церковь, чтобы поп отслужил панихиду, и раздала его одежду нуждающимся. Под липами перед церковью вырыли сыну небольшую, будто для ребенка, могилку, туда закопали чемоданчик с вещами покойного: смену белья, пояс, бритву, сигареты и спички, несколько монет, его письма с фронта, несколько семейных фотографий, фотографии девушек — он водил с ними хоровод, его губную гармошку и другие вещи. Марица по очереди поцеловала все предметы, полив их слезами. Она не хоронила сына, она лишь справляла обычай. Для нее умер только воин, который принадлежал не ей, а государству, тот большой ребенок в военной форме, что на фотографии стоит среда таких же, как он, ребят. Георгицэ же она будет ждать, пока не вернется, где бы он ни был. И она вовсе не рассердилась на мужа, который принялся копать в конце села колодец.

— Жена, пусть колодец будет как память о Георгицэ… Если люди мне помогут, за несколько дней закончу копать, потом съезжу на базар, куплю сруб, — успокаивал он Марицу.

И селяне помогли ему и вырыть колодец, и притащить желоб, и поставить журавль. Вода в колодце была очень хорошей. Ионицэ набрал ее в бутылку, а дед Костаке посмотрел на свет, потом попробовал на вкус, пополоскав ею, словно цуйкой, во рту.

— Хорошая, хорошая вода, посади и несколько акаций у колодца, чтобы была тень. Потому что, если не утолить жажду в тени, это все равно что не попить. Послезавтра освятим колодец, поговори сегодня же с попом, или не надо, я завтра пойду в церковь, мне все равно туда нужно, и поговорю, чтобы он справил службу как надо. А ты скажи Марице, чтобы приготовила угощение, когда будете справлять поминки по Георгицэ на седьмой день.

Когда все было готово, селяне собрались вокруг колодца в кружок, ожидая священника.

— Смотрите, какой важный, — говорили люди, — хочет, чтобы люди его ждали.

— Да, да, целый день из-за него потеряем, хоть бы сбавил плату за службу.

— Сколько он у тебя затребовал, Ионицэ? Все столько же, видишь? Что поделаешь?

— Грешно говорить так, люди, ведь у него свои тяготы. Церковь надо починить…

— Какие там, к черту, господи, прости меня, у него тяготы.

— Тсс! Помолчите, люди, идет! — И тут же: — Целую ручку, отец, целую ручку…

Поп отслужил молебен и освятил воду, помянув и Георгицэ.

Никулае тоже пришел. Марица его позвала — ведь они были большими друзьями с ее сыном, Георгицэ.

— Никулае, родненький, ты брось соли в колодец после того, как кончит поп, и помоги мне достать воды, чтобы наполнить кружки, — попросила она.

Марица принесла около двух десятков разукрашенных глиняных кружек, расставила их на зеленой траве и смотрела на них, задумавшись о своем. После службы Никулае, согласно обычаю, бросил в колодец соли из глиняной миски, затем взял новую, дубовую, обитую железом бадью и опустил ее в холодную воду. Извлек бадью и осторожно, чтобы не пролить на землю, разлил воду в кружки.

Священник подал знак, что можно пить, и люди по очереди подходили, поднимали с земли кружку, молча пили вкусную воду. В глазах у каждого застыла скорбь, и, хотя никто не говорил утешающих слов, все сочувствовали Марице и Ионицэ. Потом люди разошлись, держа в руках кружки с водой. У колодца остался один только Никулае. Он сел на край канавы у шоссе, словно в траншею, с наполненной наполовину кружкой с водой. Он думал о Георгицэ и невольно вспомнил о давней морозной ночи, когда они вдвоем сторожили колодец на перекрестке дорог накануне крещения.

Ребята провели целую ночь без сна, пряча под кожухами топорики и отхлебывая время от времени цуйки из принесенной Георгицэ бутылки. «Думаешь, придет кто-нибудь, чтобы опоганить наш колодец?» — спросил он. «Не знаю, — ответил его приятель, — знаю только, что мы должны не отлучаться отсюда и не задремать. Потому что, если кто-нибудь бросит в колодец что-нибудь, завтра нам придется вдвоем в наказание вычерпывать его. Три раза! Уж таков обычай. Хотел бы я посмотреть на тебя, когда ты будешь трижды опорожнять колодец. Ведь в нем не меньше трехсот ведер воды. Да куда там, больше! Три раза, понимаешь? Да еще станем посмешищем для всех».

Так они сидели до утра, пока не пришли селяне с ведрами за водой. Каждый приходящий наполнял ведро, проверял, прозрачна ли вода, и потом давал им один лей — это была благодарность за бессонную ночь.

Его воспоминания были нарушены скрипом приближающейся кэруцы, которую тянула только одна лошадь. Возница — незнакомый человек средних лет, небритый — остановился напротив сержанта, посмотрел на него, поздоровался. Потом взял с кэруцы старое жестяное ведро, спустился, подошел к колодцу, достал наполненную водой бадью, выпил, налил воды в ведро и дал напиться и лошади. Немного посидел и уехал.

Вслед за кэруцей ушел и Никулае. Дома он взял лопату, вырыл в роще две молодые акации и посадил их у колодца. Деревьям предстояло долгие годы расти там, напоминая людям об ушедших.

— Здорово, Миту! — встретил Матей Кырну на крыльце Никулае и его старшего брата с невесткой. — Заходите в дом, люди добрые!

Миту ответил, поклонившись, потом протянул руку и вошел первым. За ним шли Ляна и Никулае, которые несли обернутую полотенцем корзину с преподношением. В доме, на одной из высоких кроватей с набитыми свежей соломой матрацами, сидели гости со стороны Думитру, то есть Стан, Мария и сам Думитру. На другой кровати сидел хитрый дед Костаке, заглядывая всем пришедшим в глаза. Ему предстояло вести разговор между родственниками и родителями женихов и невест. Пришла с кухни раскрасневшаяся от плиты Никулина, где она оставила дочек. Все смущенно молчали, посматривая исподтишка друг на друга. Только беспокойный дед Костаке был в хорошем расположении духа. Он начал:

— Ну, добрые люди, мы знаем друг друга целую жизнь, дети выросли на наших глазах, стали большими, время нам подумать о том, чтобы им обзаводиться своими семьями. Ведь не будут же они сидеть до старости с папеньками и маменьками! Если они хотят пожениться, пусть женятся, но дом есть дом, и хозяйство нельзя вести с пустыми руками. Матей, папаша, скажи сначала ты, что даешь в приданое за невестами. Ну а об их уме и красоте мы знаем.

Быстро разгорелся горячий спор. Говорили все сразу, перебивая друг друга. Матей упорно настаивал, чтобы Миту отдал Никулае дом, оставшийся от старого Саву. Сначала он обещал за дочерьми столько-то земли, потом передумал, сказав, что даст меньше. Анне он подарит телушку; когда Думитру вернется с фронта, телушка как раз отелится. Паулине даст две овцы — Никулае парень трудолюбивый, быстро встанет на ноги, к тому же государство даст ему сколько-нибудь земли, когда вернется, ведь он имеет награды, да еще сирота…

— Но погон у Анны в Рэзоаре лучше, чем у Паулины в Валя Узкатэ, там земля песчаная, — рассуждал чуть погодя Матей. — Там лучше растет картошка, капуста. У Сурдов там есть надел, в прошлом году я помогал им на уборке картошки и знаю, что за земля там. Лучше отдать овец Думитру, а Никулае телку, у Стана есть корова, она тоже отелится…

— Скажи, Костаке, что ты так уцепился за эту полоску земли?

— Дядя Матей, времена изменятся, может, и у нас будет, как у русских.

— Откуда мне знать? Я хочу быть твердо уверенным: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Послушай меня, надо бы тебе быть поуступчивее, сам увидеть, что я прав — нынче парней меньше, чем невест, они в большей цене…

Стан — отец Думитру — хотел получить за Анной побольше: у Думитру есть профессия, он — учитель, а все знают, как трудно дать детям образование. К тому же он подарит молодым дом, других сыновей у Стана нет.

Обеспокоенная исходом своеобразного торга, Паулина подслушивала под окном, то и дело убегая на кухню, к Анне, которая стояла неподвижно у плиты. Взволнованные, они говорили шепотом.