Поздняя осень в Венеции
Шрифт:
<5>. «В такие ночи думают на смертном ложе…»
<6>. «В такие ночи под флагами города…»
<7>. «В такие ночи кто до смерти дорос…»
<8>. «В такие ночи у меня растет сестра…»
Слепая
Чужой
Боишься говорить об этом? Слепая
Нет. Она не я и от меня все дальше. Та, зрячая, жила, бывало, громко и умерла… Чужой
Мучительною смертью? Слепая
Смерть не щадит не ожидавших смерти. Чужая смерть – и та невыносима. Чужой
Ты ей чужая? Слепая
Стала ей чужою. Мать и дитя чужие после смерти, но ужас первых дней припоминаю, когда я ранена была всем телом. Цветущий, созревавший мир был выкорчеван из меня, как сердце (казалось мне). Я как земля была, распаханная, чье глотает лоно дождь стынущий, мои же слезы, из мертвых глаз моих неудержимо струящиеся, как с небес, где Бога не стало, сиротеющие тучи, а слух мой ширился, всему открытый, услышав то, что слышать не дано: ток времени в лесу волос моих, в стекле сосудов звонких тишину, — а между тем касалась рук моих большая роза белая дыханьем. И думала я: ночь, всего лишь ночь, и, кажется, забрезжило уже, и день уже произрастет вот-вот, и думалось мне даже: это утро, оно давно уже в моих руках. Я мать будила, будто в тишине не видно мне, как в темноте, ни зги; кричала матери: «Ко мне, ко мне, свет зажги!» Прислушивалась к мнимому лучу, а у меня подушки каменели; забрезжило в ночи не мне ли? А мать рыдала у постели, но вспоминать я не хочу. Свет! Свет зажги же! Нет в помине дня. Весь рухнул мир и придавил меня. Ты сдвинь его с моей груди, звездам его верни ты, — или это могильные плиты? Вынести неба я не могу. С тобой говорю я, мама? А с кем еще? Кто это там сзади? Кто там за шторой? Зима в засаде? Мама: вихрь? Мама: тень? Или это день? День! Без меня? Какой же день без меня? И нигде меня не хватились? Никто не ищет меня? Значит, мы совсем позабыты? Мы? Но ты же там; у тебя есть все, так? Все вещи зреньем твоим прельщены и ему льстят. И даже если поник твой взгляд, безнадежно усталый, глаза твои не отзвучали. …Мои же замолчали. Цветы мои серее пыли, мои зеркала застыли. В книгах моих зарастают строки, птицы мои одиноки и разбиваются об оконные стекла. Вокруг меня все поблекло. Я в море. Волны жестоки. Я остров. Чужой
Но я приплыл к тебе морем. Слепая
Как? На остров? Где я с моим горем? Чужой
Я все еще в лодке. Причалю вот-вот к тебе. Она все еще плывет. Моей находке машет мой флаг. Слепая
Я остров, и я одна. Я клад. Когда в моих нервах былые дороги еще таились, а с ними тревоги, цепкая память потерь, мучилась я, как теперь. И все это из сердца ушло, сама не знаю куда, но все равно мне тяжело, со мною моя беда, с ней чувства мои, их крик у моих недвижных окаменевших глаз, все мои отчужденные чувства; годами, что ли, они тут стояли, или недели подобны утратам, но они, сломленные возвратом, друг друга могут узнать едва ли. Пускай до моих дорастает глаз неизвестный мне путь. Мне лишь бы шагнуть; уверенно, как выздоравливающие, чувства радуются ходьбе по темному дому тела и мне пособничают, улавливающие среди воспоминаний начаток ранний, ведущий вовне. Они бы вышли, но выхода нет. Стан мой одет плащом из стекла. Видит мой лоб, рука прочла стихи на других ладонях; камни с моей ногой говорят, а голос вбирает всех птиц подряд в ежедневных погонях. Своих не лишил меня мир красот. Осуществляется перевод красок в запах и звук, так что я теперь красоту слышу. Каких мне еще наук? Ветер листает листву. Конец ознакомительного фрагмента.
Поделиться с друзьями: