Пожирательница гениев
Шрифт:
«Розовый» период последовал за «голубым», потом период толстых женщин и связь с театром благодаря Дягилеву, для которого он сделал восхитительные розово-белые декорации к «Треуголке» [91] и незабываемый занавес к «Параду» [92] . Поль Гийом искусно ввел Пикассо в сознание и салоны смышленых людей между африканским искусством и Таможенником Руссо [93] . Светские дамы легко и просто перешли от Жака Эмиля Бланша [94] к Пикассо и от Рейнальдо Ана [95] к Стравинскому.
91
«Треуголка» — одноименный балет на музыку Мануэля де Фальи, хореография Л. Мясина. «Русский балет», 1919 г.
92
«Парад» — балет композитора Э. Сати, балетмейстер Л. Мясин, оформление Пикассо. «Русский балет», 1917 г. Аполлинер в связи с этим спектаклем впервые ввел в о биход термин «сюрреализм».
93
Руссо Анри (1844–1910), французский художник-примитивист, до 1893 г. служивший в налоговой инспекции, отсюда его прозвище Таможенник.
94
Бланш Жак Эмиль (1861–1942) — французский художник и литератор, член Академии изящных искусств. В своем «Дневнике художника» вывел Мизию под именем Сони.
95
Ан Рейнальдо (1875–1947) — французский композитор, сочинения которого характеризуют лиризм и мелодичность.
Мы довольно часто посещали чету Золя [96] , живших на улице де Брюссель. Как раз в это время Альфред Дрейфус [97] окончательно завладел умами. Интерес к его делу достиг своего апогея. Открытое письмо «Я обвиняю» кипящего от гнева автора «Нана» прозвучало как удар грома в Париже, всецело поглощенном искусством и удовольствиями. Франция мгновенно и бесповоротно разделилась на просто защитников Справедливости и приверженцев партии, называющей себя Военной. Сказать, что противнику не подавали руки, — все равно что ничего не сказать. Нередко случалось, что члены одной семьи бросали друг другу чем попало в голову. Мы утверждали, что узнаем антидрейфусаров по костюму, по манере, по поведению. Они казались нам достойными презрения. Самое смешное: этот маленький капитан-еврей, ради которого мы готовы были растерзать на части родных отца и мать, относился как раз к тому человеческому типу, какой нам был неприятен. Но его дело так очевидно являло собой Дело Справедливости, что для нас было невозможно не принять его сторону целиком и полностью. Мы собирались у Мирбо. Главные роли у нас играли Лабори (адвокат Золя) и Клемансо [98] . Единственным перебежчиком в нашей группе оказался Форен [99] , осыпавший нас насмешками и сарказмами. Иногда мы не выдерживали и сами смеялись над его неотразимыми карикатурами и подписями под ними. Двоим из моих друзей удалось избежать эпидемии. Это были Малларме, который не только отказался принять участие в сражении, но и не разрешал поднимать при нем этот вопрос, и Ренуар, который нашел прибежище в живописи и перестал показываться на людях.
96
Золя Эмиль (1840–1902) — французский писатель. Автор памфлета в защиту Дрейфуса «Я обвиняю» (январь 1898 г.), открытого письма президенту Франции Феликсу Фору. Генеральный штаб привлек Золя к суду за клевету. Писатель был приговорен к году тюремного заключения и штрафу в 3000 франков. До приведения приговора в исполнение Золя удалось уехать в Англию. Он вернулся во Францию приблизительно через год, после того как признание полковника Анри подтвердило его полную правоту.
97
Дрейфус Альфред (1859–1935) — французский офицер еврейского происхождения, приговоренный по ложному обвинению в шпионаже в 1894 г. к пожизненной каторге. Помилован в 1899 г., полностью реабилитирован в 1906 г.
На самом деле действительный виновник преступления, за которое был осужден Дрейфус, потомок старинного венгерского рода майор французской армии Фердинанд Эстергази передавал секретные документы французского Генерального штаба германскому военному атташе.
Полковник Анри, служивший в отделе разведки Генерального штаба, признался в 1898 г., что один из документов, доказывающих преступление Дрейфуса, был им сфабрикован. Посаженный в тюрьму, Анри покончил жизнь самоубийством в том же, 1898 г.
98
Лабори Фернан Гюстав Гастон (1860–1917) — французский адвокат, выступавший защитником Дрейфуса и Золя на их процессах. Клемансо Жорж (1841–1929) — французский политический деятель и публицист, премьер-министр в 1906–1909 гг. и в 1917–1921 гг. Член Французской академии. Выступал за пересмотр дела Дрейфуса.
99
Форен Жан Луи (1852–1931) — французский живописец, рисовальщик и гравер.
Когда наконец Дрейфуса оправдали, Жозеф Рейнах [100] дал обед в его честь. Мы с Таде приехали, как раз когда гости (кстати, их было множество) переходили в столовую. Меня удивило, что герою дня отдавали почти королевские почести, посадив напротив хозяина дома, с мадам Рейнах по его левую руку. Я не удержалась и сказала своему соседу по столу Палеологу [101] , что представляла себе Дрейфуса совсем другим.
«Но вы же смотрите на принца де Монако!.. — ответил он с таким удивлением, что я поняла: он не знает, с безумной или идиоткой он разговаривает. — Дрейфус сидит за столом слева». Чтобы как-то подняться в его глазах, я стала придумывать, что бы ему сказать приятное, и, пустив в ход свою самую очаровательную улыбку, спросила, в чем именно состоит занятие «палеолога». Он ответил тоном учителя, наказывающего плохого ученика, что Палеолог — не профессия, а известная фамилия, по прямой линии восходящая к византийским императорам.
100
Рейнах Жозеф (1856–1921) — французский публицист и политический деятель, выступал за пересмотр дела Дрейфуса, написал семитомную историю этого дела.
101
Палеолог Морис (1859–1944) — французский дипломат. Посол Франции в России во время Первой мировой войны. Член Французской академии.
На этой комической ноте закончилось для меня знаменитое Дело.
Рядом с рестораном «Ше Ларю» на площади Мадлен находилось маленькое кафе, завсегдатаями которого были кучера квартала. Задний зал этого скромного заведения зарезервировали за нами. Там играл молодой гитарист, и мне нравилось проводить здесь время. Там я и подружилась с Полем Верленом. Обычно подвыпивший, всегда грустный, он садился рядом со мной, пил, читал чудесные вещи и плакал…
В нем чувствовалась непобедимая чистота и молодость сердца. Этот пьяный клошар, бродящий по Латинскому кварталу, этот нищий, волочивший ноги в грязи, всегда видел только небо. Ужас быть уродливым, быть им каждый день, каждое мгновение, даже когда его сердце переполняла любовь к другому человеку, постепенно привел его к глубокому смирению. Он вынес все пощечины, которые давала ему жизнь. Никто и ничто не мешало Верлену садиться перед липким мраморным столиком кафе, просить, чтобы ему принесли абсент и отвратительное перо, созданное для чернильниц бедняков…
Простые слова были его словами. Он умел превратить их в сокровища.
Полные нежности воспоминания о маленьком кафе побудили меня, когда я узнала, что Верлен тяжело болен, навестить его в госпитале. Я уже не помню госпиталь, но никогда не забуду это бедное изможденное лицо, эту длинную дрожащую руку, которую он с трудом смог поднять, чтобы пожать мою, и свет его горячечных глаз, пытающихся выразить то, что уже не было сил произнести словами. Мне разрешили остаться возле него всего несколько минут. У меня комок стоял в горле и капали слезы. Уходя, я бормотала, что эфир щиплет мне глаза. Через два дня, в чудесный солнечный зимний день Верлен умер. Только на похоронах Верлена и Дебюсси я шла пешком за гробом рядом с Малларме. Вдруг я увидела, как Коппе [102] отошел от катафалка. Он держал шнур от балдахина, покрывавшего гроб, отдал его Малларме и под предлогом, что очень устал, влез в экипаж. Перед самым кладбищем он появился бегом и с важностью занял свое место, отстранив Малларме…
102
Коппе Франсуа (1842–1908) — французский поэт. Член Французской академии.
Прошло немного времени, и Малларме тоже был предан земле. Страшное известие о его смерти пришло к нам летом в Вилльнёв. Он задохнулся от нервного спазма, сдавившего ему горло, когда он стоял перед камином у себя в Вальвене. Когда мы приехали, Малларме покоился на своей кровати под балдахином, в комнате, простой и царственной, которую я так любила.
Это были ужасные дни. Толпа друзей приехала из Парижа. Их горе раздражало и ранило меня. Я ни с кем не хотела разделять свою боль. Разве знали они это дорогое лицо за дымящейся трубкой, лицо, все освещенное внутренним светом, который моя музыка зажигала в нем? Впервые у меня возникло чувство непоправимой, безвозвратной утраты. Кто сумеет слушать Бетховена и Шуберта, как это делал он? Как будто их музыка умерла вместе с ним. Я знала, что ни для кого не смогу играть так, как играла для него. Потому что больше никто не будет обладать его чудесным даром: слушая музыку, сочинять нежные и полные блеска слова. Никто не сможет сотворить из них живую мозаику, превращающую их в волшебную сказку, чтобы нашептывать ее осенними ночами в лесу. Или создавать из них прозрачные стихи, которые кипами будут лежать под пресс-папье на рабочем столе кудесника…
Вдруг я снова вспомнила о его «вторниках». Никогда в эти дни он не ужинал у меня. Это были святые для него вечера. Малларме неизменно проводил их с Мари Манье [103] и бывшей натурщицей Мане, Мери Лоран [104] (она никогда не расставалась с парой голубей, которых носила с собой в клетке). Обе были здесь, на похоронах, мои враги, отнимавшие его у меня каждый вторник… Один бог знает, сколько нежных улыбок и маленьких хитростей пускала я в ход, чтобы развлечь его и помешать уйти!.. Всегда тщетно. И вот они здесь!.. Бедные женщины, они тоже были глубоко опечалены. И чета Мендес, погруженная в скорбь. Он, бледный до того, что становилось страшно. И все остальные, удрученные, подавленные горем…
103
Манье Мари Луиз Жозефин (1848–1913) — французская актриса.
104
Лоран Мери (1849–1900) — возлюбленная и преданный друг Э. Мане последних десяти лет его жизни. Незадолго до кончины художника позировала ему для картины «Осень», которую завещала музею своего родного города Нанси. Малларме, близкий друг Мане, испытывал к Мери Лоран самую глубокую привязанность и поддерживал с ней отношения до конца своих дней.
Мы оставили Малларме покоиться на маленьком смиренном кладбище близ Вальвена и вернулись в Вилльнёв, — Вюйар, Руссель [105] , Боннар, Ренуар, Лотрек, Воллар, Жоржетт Леблан [106] , Мирбо, Коолюс, Элемир Бурж [107] , Валлоттон, Метерлинк и Клод Террасс [108] . Вечером мы сидели за ужином, все ужасно голодные, с нервами, натянутыми до предела. Не знаю, какое слово было произнесено, но вдруг все разразились истерическим смехом. Я первая пришла в себя и ясно поняла, как чудовищен этот смех после утренней церемонии. «Ничего, Мизиа, — тихо сказал мне Ренуар, — не каждый день хоронят Малларме».
105
Руссель Кер Ксавье (1867–1944) — французский художник.
106
Леблан Жоржетт — французская актриса, жена Метерлинка.
107
Бурж Элемир — французский писатель.
108
Террасс Клод (1867–1923) — французский композитор.
Гости не замедлили уехать из Вилльнёва, а я так нуждалась в тишине, что не пробовала их удержать. У нас остались только Вюйар и Лотрек. Лотрек писал мой большой портрет за пианино, который собирался назвать «Афинские руины». Он влюбился в эту пьесу Бетховена и заставлял меня бесконечно играть ее, уверяя, что она его вдохновляет. «Прекрасные «Руины»! Ах! Как прекрасны эти «Руины»! Еще раз «Руины», Мизиа!..» По десять раз в день мне приходилось играть эту пьесу.
А он, охваченный рвением, молча, долгие часы не отрываясь писал. Но я не могла удержаться от желания время от времени подойти и посмотреть, что у него получается. Я становилась действительно невыносимой, упрекая его за то, что глаза недостаточно велики, нос недостаточно мал, а шея не так длинна… Я так досаждала ему, что, как только портрет был закончен, он жестоко отомстил, написав злую карикатуру на обед у меня, на которой я изображена в виде хозяйки публичного дома [109] .
109
Картина «За столом у месье и мадам Натансон», где изображена Мизиа, вульгарная и толстая, на вид много старше своих лет. Она сидит, твердо поставив локти на стол, выпятив подбородок. Рядом с ней рассерженный Вюйар, высокомерный Валлоттон и напротив Мизии, спиной к зрителям, Таде.
Любопытно, что Пруст в своем романе «В поисках утраченного времени» несколько раз называет госпожу Вердюрен «Хозяйкой».
Для Лотрека лето кончалось, когда открывался сезон охоты. Тогда он появлялся в дождевике лимонного цвета и зюйдвестке из того же материала, гордо поднятой надо лбом. В этом, как он считал, типично охотничьем костюме Лотрек начинал свой «охотничий» сезон, состоявший в том, что, несмотря на хромоту, обходил все бистро маленького городка, не пропуская ни одного. Каждую осень самая жалкая забегаловка в Вилльнёве видела крошечную и хрупкую фигурку Лотрека в желтом дождевике, занимающегося своей «охотой». Был еще один «вид спорта», которым он безупречно владел, к моему великому удовольствию. Правила его заключались в следующем: я садилась на землю в саду, прислонившись спиной к дереву, и с наслаждением погружалась в чтение, а Лотрек на корточках напротив меня, вооружившись кистью, щекотал мои ступни… Этот «экзерсиз», в котором моментами принимали участие и его пальцы, мог длиться часами. Я была на верху блаженства, а он утверждал, что рисует на моих ступнях воображаемые пейзажи… Мы оба были достаточно молоды, и Лотрек довольно часто придумывал неожиданные развлечения. Так, однажды утром, часов в одиннадцать, дом задрожал от внезапных выстрелов, доносившихся из его комнаты. Мы бросились по лестнице наверх и в ужасе ворвались к нему. Лотрек, сидя на кровати по-турецки, стрелял в паука, который в противоположном углу мирно плел свою паутину…
В Париже, где дело Дрейфуса, казалось, вызвало широковещательное пробуждение социального сознания, начался расцвет движений, лиг и ассоциаций с более или менее гуманитарными тенденциями. «Бесплатный хлеб», «Лига прав человека», «Искусство, несущее культуру в народ» рождались, организовывались, свирепствовали даже в салонах, куда они проникали, приправленные новым жаргоном и преувеличенным сочувствием к положению низших классов.
Эхо этой ажиотации дошло до меня в Вилльнёв, и я решила уехать раньше, чем обычно. Вюйар захотел в последний раз прогуляться по берегу Ионны. Мы вышли из дому, когда наступили сумерки. Вюйар повел меня вдоль реки, обрамленной высокими березами с серебристыми стволами. Помнится, мы не разговаривали. Он медленно шел по желтеющей траве, и я инстинктивно не нарушала его молчания. Быстро темнело, мы возвращались кратчайшим путем через свекольное поле. Под нашими ногами почва становилась неровной, я зацепилась ногой за корень и чуть не упала. Вюйар резко остановился, чтобы помочь мне сохранить равновесие. Наши взгляды вдруг встретились. Я видела в нарастающем мраке, как блестели его глаза. Он разразился рыданиями.