Чтение онлайн

Два маклера тщательно анализировали возможные экономические последствия ответных телеграмм Клемансо подполковнику Романелли.

— Он говорит совершенно ясно, — утверждал один, — что не станет вмешиваться во внутренние дела, если будет соблюден договор о перемирии. Румыны останутся на демаркационной линии, там, где они стоят сейчас. Я полагаю, уже на этой неделе начнутся частные сделки без участия официальных маклеров.

Второй маклер махнул рукой.

— Не так это просто, — сказал он, вздохнув.

— Не подлежит, однако, сомнению, что, если начнутся спекуляции ценными бумагами на бирже, они не должны касаться акций промышленных предприятий… Клемансо далеко. Даже и он не сможет предотвратить демонтаж заводов. Делай, что хочешь, а я, пожалуй, стал бы потихоньку скупать с рук банковские ценные бумаги.

Затем они обсудили заявление статс-секретаря министерства юстиции Эмиля Балажа о ликвидации ревтрибуналов, о пересмотре всех судебных приговоров, о восстановлении коллегии адвокатов, об экстренном пересмотре всех декретов советского правительства.

— Только скупать! — пришли к обоюдному решению маклеры, согласно кивая головами.

Парикмахер и его приятель столяр прежде всего детально обсудили новость о самоубийстве Тибора Самуэли; они уплетали гренки и, чавкая, рассказывали, как Самуэли с австрийским коммунистом Штрошнейдером перешел границу, как в деревне Лихтендорф они наскочили на жандармский патруль, как их опознали и привели в ближайшее караульное помещение; когда обыскивали Штрошнейдера, венгерский народный комиссар вынул из кармана носовой платок, в который был завернут револьвер, и выстрелил себе в грудь под левое шестое ребро…

— Трус, — прохрипел столяр.

— …и умер, когда его перевозили в Винер-Нейштадский военный госпиталь.

Йошка, у которого кровь отхлынула от лица, с ферзем д-ра Тартаковера в руке, услышал, как два субъекта надругались над памятью покойного.

— Жаль его, — ехидно заметил помощник аптекаря. Взгляды присутствующих обратились к нему. — Я так понимаю, — продолжал он, — его надо было схватить живьем, чтобы вырвать сначала язык, а потом уж колесовать.

Оба маклера понимающе закивали головами, а Йошка собрал шахматные фигуры и вышел из-за столика; нечаянно уронив ящик, он опустился на колени и принялся собирать под столом пешки; ему страстно захотелось вцепиться зубами в икры этих людей и куснуть их так, как сделал бы это какой-нибудь бешеный пес.

Лингвист продолжал читать, беззвучно шевеля губами.

Йошка, белый как полотно, уселся в кухне и сидел, не поднимая глаз; его не столько взволновало известие о гибели человека, сколько гнусная клевета, сопровождавшая эту печальную весть.

Парикмахер пустился в разглагольствования о том, что его двоюродный брат был вожаком контрреволюционного мятежа в Дунапатае; теперь этот братец согласно декрету об амнистии лиц, осужденных за совершение политических преступлений в период между 21 марта и 2 августа, вышел на свободу и якобы вновь становится важной персоной. Маклеры обсудили также манифестацию служащих муниципалитета, затем открытое выступление бывшего вицебургомистра Тивадара Боди против рабочего совета и наконец призыв министра внутренних дел положить конец влиянию политических партий в муниципалитете.

— Прежние советники уже приняли свои отделы, — заметил второй маклер.

Напоследок они обсудили репертуар театров и долго совещались, в какой театр пойти вечером: в Будапештском театре давали «Народоненавистник» (при этом слове маклеры поморщились), в Будайской студии — «Господа офицеры в женском монастыре», а в Театре Маргит — «Недотрогу»…

В это время в кофейню вошел согбенный маленький человечек в помятом сером костюме, осмотрелся, сел за первый столик в среднем ряду и заказал лимонад; тетушка Йолан, подавая лимонад, окинула его внимательным взглядом.

— Моя фамилия Штраус, — сказал человечек едва слышно, — я подожду.

Тетушка Йолан ушла в кухню, а маленький Штраус принялся спокойно потягивать лимонад, потом достал из кармана газету и стал читать, но то и дело поднимал глаза и поглядывал поверх газеты.

Первым покинул кофейню кровожадный помощник аптекаря, за ним ушли оба маклера; между тем парикмахер доверительно сообщил своему другу, что евреям еще предстоит хлебнуть горя, на что столяр, который не любил разговоров на эту тему, неопределенно пожал плечами, однако противоречить не стал.

Лингвист, увлеченный описанием чудодейственного копья Арджуны, позабыл обо всем на свете, лоб его покрылся испариной, и даже очки запотели; он снял их и, подслеповато щурясь, старательно протирал, а Штраус с жалостью смотрел на этого чудака не от мира сего.

Наконец расплатился и парикмахер и ушел вместе со столяром. Тогда Штраус поднялся и подошел к двери, ведущей в кухню.

— Получите с меня, — произнес он негромко.

— Семьдесят филлеров, — объявила тетушка Йолан и сделала рукой отрицательный жест, означавший, что посетитель ничего ей не должен. — Четвертый этаж, двенадцать, угловая квартира, стучать три раза, — сказала она затем.

Штраус попрощался и вышел. Некоторое время он шел в направлении площади Йожефа, но, дойдя до угла улицы Мерлег, вернулся, поднялся на четвертый этаж и трижды постучал в дверь. Чуть погодя дверь отворилась.

— Приготовьтесь, товарищ Эгето, — сказал Штраус, — мы отправляемся в В. Богдан ждет вас. — На губах его мелькнула еле уловимая улыбка.

— Наконец-то! — облегченно вздохнув, воскликнул Эгето. — А знаете, я уж ругался! Думал, вы никогда не придете, и жалел, что мы условились с вами вчера. Ведь я давным-давно мог бы быть там…

— Или в другом месте, — сказал, усмехаясь, Штраус.

Эгето схватил его за плечо.

Большие спокойные лошади, упрятав головы в торбы, надетые поверх окованных медью уздечек, крепкими желтыми зубами размалывали ячмень, перемешанный с кукурузой. Время от времени то тут, то там под кожей у них вздрагивали мышцы, и длинные хвосты хлопали по бокам, отгоняя назойливых мух. Широкая грузовая подвода стояла на углу улицы Балвань и улицы Яноша Араня, перед магазином «Оптовая торговля пряностями и бакалеей. Блиц и Браун», все еще являвшимся общественной собственностью. Полдень давно уже миновал; возчик, краснолицый крепкий старик в фартуке, выпачканном мукой, и в шляпе с отогнутыми впереди полями, какую обыкновенно носят грузчики, — ни дать ни взять бакалейный Наполеон, — мирно дремал на козлах.

Маленький Штраус тряхнул его за плечо.

— Будем грузиться, — сказал он. — Это Фери, подручный.

Эгето пожал возчику руку; тот узнал его и подмигнул.

— Вам в глаз соринка попала, что ли? — ворчливо осведомился Штраус.

Возчик в ответ только хмыкнул.

Штраус пошел в магазин с накладной. Эгето стало жарко, и, подумав, он сбросил с себя китель.

— Вы и вправду помогать хотите? — вытаращив глаза, спросил его возчик.

Эгето свернул китель, положил на сиденье, затем засучил рукава рубашки и влез на подводу.