Чтение онлайн

Знаю, что не должна писать, но мне нужно чем-то заняться, хоть чем-то. Последней записью было назначение на перевозку, значит, мне нужно подать рапорт. И извещение о несчастном случае. Фу. Но сделать нужно. Значит, этим и займусь.

Извещение о несчастном случае

Аварийная посадка в поле Дамаска, вблизи Ормэ, 11 октября 1943 — Лизандер R-3892

Разрешение на полет получено от СО, прямо перед взлетом совершено четыре успешных ночных посадки, три из которых — на искусственно-освещенную полосу. Полет через Ла-Манш — без происшествий, но с отклонением от курса над Каном во избежание противовоздушного оружия. Новый маршрут пролегал из Мон-Сен-Мишеля к Анже, где самолет был подстрелен с земли — повредили хвост. Были приняты меры для борьбы с возгоранием, но не удалось достичь необходимой высоты полета, потому что контроль над хвостовым оперением оказался полностью разрушен — самолет набирал высоту и едва маневрировал при спуске

—

Сейчас, думая об этом, я понимаю, что, должно быть, оторвался кабель регулировки хвостовой планки во время подъема после резкого спуска, в ином случае я не смогла бы нырнуть вниз.

От этой мысли меня начало трясти.

—

Ладно. Где мы в итоге оказались — застряли в подъеме и едва справлялись с управлением. Давление двигателя, температура и уровень топлива позволяли направляться к пункту назначения (с помощью пассажира), определить который не составило труда, однако по прибытию выяснилось, что сбавить высоту сложно, а приземлиться практически невозможно, поэтому мы сошлись на решении, что пассажиру нужно будет выпрыгнуть над полем, тем более что она проходила соответствующую подготовку, и вероятнее было, что она переживет прыжок, нежели падение самолета с наполовину заполненным баком топлива и грузом в пятьсот футов взрывчатки и детонирующим проводом.

Пролетев два круга над полем до момента прыжка пассажира, я поняла, что это смертельно утомительно, поэтому осталась в небе еще на полчаса, чтобы сжечь все топливо перед последней попыткой приземлиться. Посадочная полоса оставалась освещенной, поэтому я предположила — и должна была в это верить — что меня все еще ждали, ведь возможно, что мой пассажир успешно приземлился и сообщил о неисправности самолета. Удерживать горизонтальное положение становилось в труднее, и в конечном итоге я попыталась снизиться.

Не знаю, как мне удалось посадить этот драндулет — видимо, из чистого упрямства. Педаль поворота не позволяла мне вилять из стороны в сторону, и даже на низкой скорости с опущенными закрылками и выключенным двигателем эта чертова штуковина взмывала носом вверх. Невозможно было отпустить штурвал, чтоб включить посадочные огни, в темноте я плюхнулась на хвост и снова отскочила вверх — хотелось бы увидеть это с земли — отломав при этом все закрылки, и бедный Лиззи ушел на покой, закопавшись во взрытую землю задней частью фюзеляжа на другом конце полосы, прямо у реки. Самолет встал на дыбы, уставившись пропеллером в небо. Это заставило меня задуматься в совершенно ином ключе об аварии Димны в Хайдаун Райз. Я не понимала, что произошло, пока штурвал управления не ударил в живот, вышибив из меня весь воздух, в то время как головой я влетела в бронированную перегородку. Я очнулась, подвешенная за спину в кабине пилота и, уставившись на звезды, задавалась вопросом, когда же все это взорвется к чертям.

Сделать так, чтоб это было похоже на Извещение о несчастном случае, не получается, ну и черт с ним. По крайней мере, я могу записать это, пока помню.

Перед посадкой я выключила двигатель и подачу топлива, согласно бортовому журналу и руководству по вынужденным посадкам, поэтому все прошло тихо-мирно — несколько скрипов, парочка стонов да и только. Трое мужчин из приемной комиссии, один из которых был англичанином (агент УСО, организатор этой миссии с позывным Пол), вскрыли навес и вытащили меня из кабины наружу. Мы вчетвером кучей повалились на землю. Первыми моими словами на французской земле были:

— Извините, простите, мне так жаль!

Я извинялась снова и снова, думая о той злополучной паре беженцев, которых я должна была перевезти в Англию во время возвращения. И вдобавок я вспомнила, как извиниться по-французски: «Je suis d'esol'ee!». Ох, ну и кутерьма.

Они помогли мне сесть и попытались отряхнуть с меня грязь.

— Должно быть, это наша Верити, — сказал по-английски агент УСО Пол.

— Я не Верити! — Информация не слишком полезная, но я не сдержалась.

Воцарились смятение и хаос, а у моей головы оказался пистолет. Простите, но пистолет — это было уже слишком, чтобы справится с первым в жизни рапортом, особенно если учесть, что я вообще не должна была лететь, поэтому я разрыдалась.

— Не Верити! Кто вы, черт подери?

— Киттихок64, — всхлипнула я. — Позывной Киттихок. Второй пилот Вспомогательного Воздушного Транспорта.

— Киттихок! Господи! — воскликнул английский агент. — Вы перевозили меня к управлению спецоперациями КВС в ту ночь, когда я отправился во Францию! — Пол по-французски объяснил своим товарищам, кто я, после чего повернулся ко мне и сказал: — Но мы ждали Питера!

— Сегодня днем он попал в автоаварию. Я не должна была...

Он закрыл мне рот грязной рукой и скомандовал:

— Не говорите ничего, что могло бы вас скомпрометировать.

Я снова начала реветь.

— Что произошло? — спросил он.

— Зенитные установки над Анже, — всхлипнула я. Это была моя нормальная реакция на оружие и бомбы, хоть и пришедшая на полтора часа позже обычного. — Попали в хвост и повредили кабель регулировки хвостовой планки и, думаю, один из рулевых кабелей тоже. Пришлось нырнуть вниз, чтобы потушить огонь, сбив с ног бедную Джу... Верити, а потом изо всех сил бороться с самолетом, а я не могла даже взглянуть на карту...

И еще больше ужасно постыдных рыданий.

— Вас подбили?

Они все были поражены. Как я узнала позже, не потому, что нас подбили, а из-за того, что мне удалось не упасть в Анже и успешно доставить им пятьсот футов взрывчатки. С того момента они все были крайне добры ко мне. Хоть я и не заслужила. Единственная причина, по которой я не посадила пылающий самолет в Анже, — Джули. Мне никогда бы и в голову не пришло тушить огонь, если бы я не пыталась спасти ей жизнь.

— Боюсь, придется уничтожить ваш самолет, — сказал Пол следом.

Я не сразу поняла, что он имел в виду, особенно если учесть, что я блестяще справилась с разрушением сама.

— Больше нельзя использовать это поле, — сказал он. — Жаль. Однако...

Они застрелили немецкого постового. Не следовало мне этого писать. Но как-то все равно. Потом сожгу. Не могу мыслить здраво, пока пишу.

Они застрелили немецкого постового. Он оказался не в то время не в том месте — проезжал мимо на велосипеде, пока они прокладывали посадочную полосу. Какое-то время он просто наблюдал за происходящим и, как выяснилось, делал заметки, но когда они его заметили, то начал крутить педали что есть сил. Они не могли догнать его бегом, времени, чтоб добраться до своих велосипедов, тоже не было, поэтому англичанин пристрелил его. Вот так просто. Они были довольны образовавшимся велосипедом, но мысль о том, что им куда-то нужно девать тело, ужасала.

Разрушенный Лиззи с выжившим пилотом был даром свыше. Так или иначе, им нужно было уничтожить самолет, чтоб произошедшее было похоже на аварию, а не на запланированную посадку. Поэтому, хотите верьте, хотите нет, они усадили мертвого патрульного в кабину пилота, надев на него мою форму ВВТ. Им пришлось разрезать брюки по боковым швам, чтобы те налезли на бедолагу, но даже так застегнуть их не удалось, поскольку он был гораздо крупнее меня. Все это заняло некоторое время, а я ничем не могла помочь, ошеломленно сидя в стороне в одних трусах, сорочке и наброшенных сверху позаимствованных свитере и пальто. Митрайет — девушка, отдавшая мне свитер — должно быть, мерзла в одной оборчатой блузе под пальто. Они забрали еще и мои ботинки — как же мне было их жаль! Но вся моя форма британского пилота вместе со шлемом и парашютом подлежала уничтожению, за исключением летной сумки. Даже противогаз. За ним я скучать, конечно же, не буду. Все четыре года он только место зря занимал, бесполезно болтаясь на плече подобно бескрылому альбатросу цвета хаки. Не думаю, что помимо тренировок он мне еще когда-то пригодится.