Чтение онлайн

— Шофер я, — исчерпывающе пояснил Женя.

— Я — еще не выбрал, не осмотрелся, на курсы пойду… — сказал я, покраснев отчего-то.

Григорий Иванович заметно огорчился, начал было нас убеждать, напомнил, что есть и курсы речников, но, поняв, что все это бесполезно, безнадежно махнул рукой.

— Хоть заходите, — пригласил он уныло.

Мы горячо заверили его, что будем заходить (адрес общежития речников он дал), а пока мы распрощались. Мы шли втроем по Зурбагану и восхищались:

— Эх, если бы Александр Грин видел!..

Воистину это был город гриновской мечты, столько в нем было поэзии, но этот город рождался не в вымышленной стране грез, а в Сибири, суровом Забайкалье, и строился он комсомольцами восьмидесятых годов двадцатого века.

У каждой улицы свой цвет. Голубые, оранжевые, зеленые, красные, желтые, лиловые улицы. С любовью, добротно и красиво складывались эти разноцветные четырех- и пятиэтажные дома, трогательно украшенные орнаментом из силикатного кирпича. Большие, до блеска промытые окна, яркие занавески, с балконов свисали вьющиеся растения. Столетние лиственницы и сосны, ели, березы на улицах и во дворах — нелегко, наверно, было строителям сохранить эти островки тайги, но их с любовью сохранили.

Бетонные тротуары красноречиво намекали, какая грязь здесь осенью. На высоком мысу, обрывающемся, словно его отрезали гигантским ножом над самым Байкалом, высилась ретрансляционная телевизионная станция «Орбита» — круглое кирпичное здание. И мы снова слушали позывные Зурбагана. Позывные мечты.

На окраине Зурбагана мы нашли улицы времянок — щитовые дома и даже утепленные палатки, а у строящейся станции жилые вагончики на рельсах. И все это был новый город. А старый город спускался ниже к самой реке Ыйдыге, впадающей в Байкал. Бревенчатые одноэтажные и двухэтажные дома (каменных совсем мало), огороды возле домов, где заботливо возделывалось все, что успевало вызреть за жаркое, но короткое лето.

За Ыйдыгой сразу начиналась темная, дремучая тайга. После мы узнали, что еще в прошлом году из тайги выходили медведи, но, когда стали строить пирс, они ушли подальше от шума и грохота.

И шли люди, больше молодые. Одни веселые, другие не очень, счастливые и несчастные — у каждого ведь свое, но было у них у всех что-то одно общее, роднящее их: сила, решительность, спокойствие, та уверенность, которая отличала моего отца. Печать Севера!.. И какой-то четкий налет современности, что не всегда уловишь в москвичах.

Мы вернулись в центр, прошли мимо только что отстроенной школы — женщины, напевая, мыли окна, ребята окапывали деревья во дворе. Вышли на площадь. Наше внимание привлекло своеобразной архитектуры красивое каменное здание. Я не сразу понял, сколько в нем этажей.

— Похоже на корабль, правда?! — воскликнул Алеша.

Мы подошли ближе к дверям, захотелось прочесть вывеску. На черной мраморной доске золотыми буквами ярко выделялось: Научно-исследовательский институт «Проблемы Севера».

Женя и Алеша удивились, что в таком маленьком городке, по существу еще только строящемся, уже имеется научно-исследовательский институт. Значит, отец был его директором…

На этой же площади был и театр, там готовились к открытию сезона, что-то спешно ремонтировали, мыли, чистили. Кто-то приколачивал большой щит с объявленными на сентябрь спектаклями.

На площади перед театром раскинулся чудесный сквер — тоже островок тайги, заботливо расчищенный и ухоженный. Дорожки посыпаны белым песком, яркие цветы на клумбах, фонтан — огромный серебряный шар воды (фонтан действовал!). Мы присели на скамеечку.

Я уже передал ребятам, что мы должны позвонить насчет работы. Но решили посидеть минут десять в сквере. Мы еще раз обсудили предложение капитана.

— Что-то не манит меня Байкал после того, как он так жестоко расправился с теми ребятами, — откровенно высказался Женя.

— Так они же надругались над природой! — возразил я. — Такие подонки способны захламить всю тайгу!

— Я понимаю. Все же люди. Так казнить…

— Вы оба так рассуждаете об этом, будто Байкал имеет разум и приговорил их к смерти, — удивленно заметил Алеша и добавил: — Ребята, надо навестить Талика. Он ведь здесь один, и в больнице.

— Навестим, — согласился Женя. — Интересно, какую мне машину здесь дадут? — Он размечтался о новой, с конвейера машине, которую он поведет через горы и тайгу.

Мы задумались. Женя думал о работе, которую ему могут предоставить в Сен-Маре, Алеша о подонке Виталии, который лежал больной один-одинешенек в чужом городе, а я вспомнил маму.

Только расставшись с ней, я понял почему-то, как трудна ее жизнь. Не то что славой, но даже успехом судьба ее лишь подразнила, а на самом деле ей не довелось поставить ни одного выдающегося фильма.

Сценарии ей навязывали бесцветные, бездарные, отчего-то всегда на производственную тему. Мама даже подумывала стать документалистом, потому что сама жизнь была куда ярче и неожиданнее этих утвержденных (по блату, что ли?) сценариев.

И личная жизнь ее не удалась. Мне стало жалко маму до слез. Я-то знал, что мама талантлива.

— Пошли-ка звонить! — сказал я зло, поднимаясь.

Мы позвонили папе, оказалось, что все трое должны идти к «самой Виринее Егоровне Бесфамильной», секретарю райкома. Она хочет с нами поговорить сама. После я узнал, что она почти все предпочитала делать сама, благо энергии хватало. Она родилась и выросла в Сен-Маре и была вначале против его переименования в Зурбаган. Райком находился на этой же площади. Старое двухэтажное здание, построенное лет сорок назад, когда здесь еще был захолустный сибирский городок Сен-Мар. Никто не помнил, почему он так назывался. Может, его основал какой-либо ссыльный француз или потомок француза, осевшего в России после разгрома Наполеона (но как его занесло на Байкал?).

Нас сразу пропустили в кабинет. Там сидело двое посетителей, и мы, смутившись, попятились было назад, но Виринея Егоровна приветливо пригласила нас, показав на стулья. Мы чинно уселись рядом у стены.

Перед письменным столом сидел атлетического вида загорелый, обветренный парень, одетый щегольски. (Впрочем, присмотревшись, я увидел, что ему уже за тридцать.) И пожилая женщина лет пятидесяти в коричневом костюме. Бледно-серые глаза ее смотрели колюче и настороженно, волосы она подстригала совсем коротко, как носили в тридцатых годах.

Как я после понял, это были заведующая организационным отделом райкома Полина Осиповна Корякина и заведующий автобазой Кузькин.

— Вопрос о Кузькине надо поставить на бюро и исключить его из партии, — безапелляционно заявила Корякина, — пусть тогда едет на все четыре стороны.

Кузькин от возмущения даже подскочил.

— Меня? Из партии? Руки коротки.

— За что исключить? — спокойно спросила Виринея Егоровна.

— Как это «за что»? Вы разве не понимаете, товарищ Бесфамильная?