Чтение онлайн

– От девушки гостинец?

– От жены, - лейтенант улыбнулся.

***

Василий и Калерия познакомились на пляже в Химках.

Очень худенький, узкоплечий Вася сидел под навесом с журналом "Огонёк" и смотрел, как она чайкой ныряет с мостков. У нее был слитный купальник с полоской на груди и... эта мысль, наверное, была недостойной советского студента, но у этой девушки были нечеловеческой красоты ноги! И изгиб бедра заставлял думать совсем не о комсомоле.

Крепкая, но не коренастая, очень высокая.

Накупавшись, девушка подошла к навесу. Стянула шапочку, стала вытирать темные волосы, рассыпающиеся по плечам. Василий заворожено смотрел, как мускулы ходят на её загорелой спине. Солнце окрашивало мокрые капли на бедре в золотисто-розовый.

– У вас тоже вода под шапочку попадает?
– он не знал, почему спросил именно это. Просто знал, что если продолжит молчать, то взорвется.

Девушка оглянулась. Улыбка у нее была очень хорошей, а в глазах плясали солнечные чертенята.

– Всегда попадает. Но без шапочки никак, она нужна для лучшего скольжения. Я занимаюсь плаванием в обществе "Кузнечик", на разряд иду. В конце сезона на соревнования поеду. Тренер говорит, у меня хорошие шансы.

– А я... я на пианино играю. Вообще не спортивный, - засмеялся Вася.

Он принес ей сладкой воды от тележки с надписью "Главфруктовод", а она не отказалась её принять.

Ее звали Калерия, Каля.

У них был самый настоящий взрослый роман, они читали вслух стихи Блока и катались наперегонки на велосипедах (она всегда выигрывала) и целовались у танцплощадки. Она не была похожа на других знакомых девчонок. Всё время повторяла, как ненавидит рукоделие, вышивку, все эти дамские штучки-дрючки, как не переваривает мещанскую пошлость - слоников на серванте и кружевные чехлы на креслах, тюлевые занавески и сервизы с цветочками. "Вышьешь мне инициалы на концертном костюме? Ты же девочка, значит, уме...", - как-то попросил Вася, а потом не знал, как скрыться от града её насмешек, самой безобидной из которых было "да ты с дуба рухнул!".

Ему хотелось стать для неё кем-то более смелым, сильным, решительным, чем был он, зубрила-ботаник Вася Уштымцев, внук знаменитого пианиста В.А. Уштымцева. Ради неё он ввязался в ту драку с Левобережными, жулившими на футбольном матче, и даже одержал победу (не один, дрался весь двор, а Каля - в первых рядах). Потом, в травмпункте, рассматривая забинтованные пальцы, Вася с горечью (но в то же время с бравадой) сказал:

– Ну, вот. И как я буду играть? Конкурс через два месяца.

– Тебе очень важно выиграть?
– прищурилась Каля.

– Нет. Но понимаешь, какая штука, это конкурс имени моего дедушки. Музыкальной школе очень важно, чтобы от нас выступил человек с такой же фамилией. Вот смешные!

– Знаешь что, - решительно сказала Каля.
– Я сыграю вместо тебя.

– Но ты же не умеешь.

– За два месяца научусь. Ты не представляешь, какая я способная! Первого места не обещаю, но фамилия твоя со сцены прозвучит.

– Но ты же не Уштым...

– Мы поженимся, - удивилась его непонятливости девушка.
– Так и быть, возьму твою фамилию, Уштымцев, что ж ты непонятливый какой.

И действительно. Что ж он был какой непонятливый?

У Кали и до того было мало свободного времени. Институт, плавание, домашние дела, а тут ещё и музыка. Она засыпала на лекциях, а как-то раз это случилось даже во время свидания, в момент поцелуя.

– Наверное, мне придется оставить плавание, - решительно сказала она.

– Но ты так любишь плавать!
– запротестовал Василий.

– Люблю?
– Каля задумалась.
– Да нет. Но я уже взяла на себя обязательства, нашему клубу нужна моя медаль.

– Знаешь что, Уштымцева?
– засмеялся Вася.
– Я выступлю вместо тебя. Плавать, как ты, я, конечно, не научусь, но вот в парашютном спорте я своё будущее вижу...

В том страшном июне сорок первого мало кто мог догадаться, что детство и юность бравый военный Василий Уштымцев провёл за фортепиано.

В поезде, отходящем от Белорусского вокзала, к фронту, он вспоминал дни знакомства и разглядывал её подарок.

На вокзал Калерия опоздала. Поезд уже тронулся, Уштымцев вглядывался в толчею на перроне - стриженые затылки ополченцев, мешки-сидоры, плачущие жёны и матери. Клочья паровозного пара, натужный грохот замерзшего простуженного оркестра, привычно выводящего "Прощание славянки". Калерия протолкалась, пробилась сквозь сутолоку, побежала по краю платформы. Они встретились взглядами, Василий чуть не вывалился из теплушки - товарищи поддержали за ремни вещмешка, втянули обратно. Каля успела передать прощальный подарок. Ничего не говорила, не кричала, не плакала - просто сунула кисет ему в руку и скрылась в толпе, уплыла от него вместе с вокзалом и Москвой, под набирающий силу перестук шпал и протяжные гудки. И товарищи одобрительно посмеивались "знатный кисет, видно жена твоя рукодельница..." А он рассеяно отвечал, улыбаясь собственным мыслям, убирая вещицу за пазуху.

Всё то время, пока Уштымцев был на краткосрочных артиллерийских курсах, она готовила ему этот кисет, расшивала почти идеально ровными васильками и маками.

А уже спустя трое суток их накрыл на марше немецкий десант. Кусок свинца ударился в левую сторону груди, где в кармане гимнастерки положено было находиться партбилету. Но он был беспартийный - у него там был спрятан кисет Калерии.

Свинец врезался-вплавился в расшитую кожу (он показал товарищам - сапёр недоверчиво цокнул языком, таёжный человек скользнул равнодушным, как обычно, взглядом). Это было немыслимо и неправдоподобно, но кисет задержал пулю, спас ему жизнь. И с тех пор (лейтенант в это твердо верил) спасал даже не раз, даже под Курском, где ему досталось изрядно, но все-таки вот он, стоит перед ними, живой и невредимый. И вот кисет, который подарила ему жена, которой он толком и не успел узнать, потому что началась война, но которую, как ему теперь казалось, понимать и чувствовать.

***

– Жена твоя удаган, лейтенант. Ресница у нее белий, волос чёрний?

Артиллерист и сапёр, вовсе не ожидавшие этой реплики, не сговариваясь, обвели взглядами пустырь за госпиталем, кривоватые кусты сирени, поглядели на ржавую бочку и сломанную телегу, и лишь потом - на своего товарища. Таёжный человек молчал так долго, что они и не ожидали его услышать.

– Белий, черний, - подтвердил лейтенант и переспросил, - Удаган?

– Женщина очень большой сила. Дома старики так говорят. Удаган зло не пускает, волю Урун Айыы Тойона исполняет. Богатырей Айыы оберегает. Сила в ней большой.

– Кто таковы эти богатыри?
– ухмыльнулся сапёр.

– Ну как же, - таежный человек затушил сигарету о подметку сапога.
– Мы и есть Айыы. Фашиста бьем. Гитлера не пускаем. Зло в мир не пускаем.

– Тебя как же звать, товарищ дорогой?

– Петр я. А фамилия Иванов. Так в паспорте написали.

– А чего ж раньше молчал?

– Говорить надо, когда есть что сказать. Теперь есть что сказать.

– Что ж ты хочешь сказать, Петя?

– Товарищ сержант... шнапс еще остался?

Иванов улыбнулся такой широкой улыбкой, что узкие глаза его превратились в две тоненькие щелочки. Все трое расхохотались. А, отсмеявшись, они вновь свели с глухим стуком жестяные кружки. На этот раз уже за знакомство.

***

Таня разгладила пальцем вышивку на кисете. Поблёкла, но цветы - как настоящие. Это у неё в прабабушку - тоже ненавидит шить, но может, если очень надо. Она всё может, прабабкина кровь. Она тоже немного... железная.

В коробке остался только один нетронутый предмет - большая белая пуговица. Таня чувствовала, что именно за ней скрывается история, которая даст ей ответы на все вопросы.