Чтение онлайн

Однажды он подошел ко мне и спросил, чего бы я еще пожелал, — может, сладкого риса? В ту пору у меня были ложные представления о духовной жизни: я считал, что должен отказывать себе в том, что мне больше всего нравится, поэтому попросил простого риса. Но даже этот «простой» рис был восхитительным желтым рисом с жареными сырными шариками.

В те вечера, когда не было программ, в квартире Свамиджи стояла полная тишина. Он мог целый вечер оставаться один, печатая на машинке перевод «Шримад-Бхагаватам» или непринужденно беседуя с одним-двумя гостями до десяти вечера. Но в дни вечерних встреч — по понедельникам, средам и пятницам — в комнатах царило оживление. Он уже не был один. Новые последователи, перенявшие его проповеднический дух, вовсю ему помогали, стараясь убедить людей в необходимости петь «Харе Кришна» и слушать лекции по философии сознания Кришны.

В дальней комнате Свамиджи переводил «Бхагаватам» или беседовал с гостями, пока не подходило время принимать душ. Иногда ванная была занята, и приходилось ждать, пока она освободится. Он приучил своих последователей принимать душ дважды в день, и теперь это доставляло некоторые неудобства, так как приходилось делить ванную с ними.

После омовения он шел в гостиную, где вокруг него рассаживались собравшиеся ученики. Он садился на коврик, лицом к изображению Панча-таттвы, и, при помощи маленькой ложечки набрав в левую ладонь воды из металлической чашечки, разводил жидкую пасту из кусочка вриндаванской глины. Затем, окуная безымянный палец правой руки в желтоватую глиняную массу, он наносил на тело священные знаки вайшнавского тилака. Глядя в маленькое зеркальце, которое ловко удерживал большим пальцем и мизинцем левой руки, он набирал немного жидкой глины и наносил на лоб вертикальную полоску, после чего правым мизинцем проводил по влажной глине от бровей к волосам — так, чтобы получились две ровные параллельные линии. Затем он наносил такие же знаки еще на одиннадцать мест на теле, а ребята сидели вокруг и наблюдали за его действиями, порой задавая вопросы, а порой делясь своим пониманием сознания Кришны.

Свами: Мой Гуру Махараджа обычно ставил тилак, не пользуясь зеркалом.

Преданные: И он был ровный?

Свами: Ровный или нет — неважно. Да, он был ровный.

После этого Бхактиведанта Свами усаживался и беззвучно повторял мантру гаятри. Намотав на большой палец правой руки священный шнур брахмана, он садился, выпрямив спину, и молча шевелил губами. Его открытые плечи, руки и грудь были худы, но округлый живот слегка выдавался вперед. Кожа его была шелковисто-гладкой, совсем как у юноши, только лицо несло на себе отпечаток прожитых лет. Движения его рук были отточены и изящны.

Он брал в левую руку два медных колокольчика и, слегка позванивая, зажигал две ароматические палочки от стоящей возле изображения Господа Чайтаньи свечи. Палочками, от которых поднимался ароматный дым, он медленно описывал перед Господом Чайтаньей маленькие круги. Сосредоточенно глядя на картину и не переставая звенеть, он словно свивал из струй дыма ароматные спирали. Никто из присутствующих не понимал, что он делает, хотя происходило это каждый вечер. Таков был ритуал. В нем был какой-то смысл. Между собой ребята прозвали эту церемонию «колокольчики».

По понедельникам, средам и пятницам после «колокольчиков» наступало время вечернего киртана. Несколько преданных заранее спускались на первый этаж, встречали гостей и рассказывали им о Свами и о мантре. Но без самого Свами программа начаться не могла. Никто из ребят не умел петь и играть на барабане, и никому даже в голову не пришло бы самому вести киртан. Только в семь часов, когда Свами входил в храм, программа начиналась.

Приняв душ и надев чистые домотканые индийские одежды, с похожими на стрелки знаками вайшнавского тилака на руках и на теле, Бхактиведанта Свами выходил из своей квартиры и спускался в магазинчик, чтобы воспользоваться еще одной счастливой возможностью восславить Господа Кришну. Маленький храм был заполнен дикими и отнюдь не похожими на брахманов простодушными молодыми американцами.

Дон был для Свами сущим наказанием. Он месяцами торчал в магазинчике, практически ничего не делая, а изменить свои привычки даже не пытался. Речь его была крайне вычурной. Дон не просто говорил, он выговаривал каждое слово, и вдобавок изъяснялся только полными предложениями, совершенно их не сокращая, словно читал вслух какую-то книгу. Не то чтобы он был интеллектуалом — просто для него это был способ изменить естественную манеру разговора. Речь Дона поражала окружающих своей вычурностью; многим казалось, что это результат чрезмерного увлечения наркотиками. Таким способом он пытался дать понять окружающим, что он — не обычное живое существо. Завязывать с марихуаной он даже и не думал, даже после того, как Свамиджи попросил об этом всех своих «постояльцев». Иногда к Дону заходила подружка, и они сидели вместе, интимно беседуя, а иногда даже целовались. Но Свами он любил. Однажды он даже дал ему денег. Дону нравилось жить в магазинчике, и Свамиджи не протестовал.

А вот другие жаловались. Как-то раз один из недавних гостей заглянул в храм и застал там Дона, одиноко сидящего в облаке дыма от марихуаны.

— Траву куришь? Но ведь Свами запрещает здесь курить!

Дон стал оправдываться:

— Я не курил. Ты не истину глаголешь.

Тогда парень полез в карман его рубашки и достал оттуда сигарету, набитую ганджой. В ответ Дон ударил его по лицу. Слух о происшествии быстро облетел остальных. Ребята засомневались: как вести себя в подобных случаях? Как бы поступил Свами? Что делать, если кто-то курит травку? Хотя преданному не полагается курить, может, иногда это нормально? С этими вопросами они отправились к Свамиджи.

Бхактиведанта Свами отнесся к происшествию очень серьезно. Особенно его расстроило, что Дон распустил руки.

— Он тебя ударил? — спросил он юношу. — Сейчас я сам пойду и дам ему по голове.

Однако потом, тщательно все взвесив, Свами решил, что лучше попросить Дона уйти. Но тот уже сам ушел.

На следующее утро, во время лекции, в дверях появился Дон. Бхактиведанта Свами, сидевший на возвышении, участливо взглянул на него. Но в первую очередь он беспокоился об ИСККОН.

— Узнай у него, — шепнул Свами Рою, сидевшему рядом, — есть ли у него марихуана. Если есть, то не пускай его сюда. Наше Общество...

Бхактиведанта Свами, совсем как заботливый отец, беспокоился за жизнь своего детища — ИСККОН. Рой подошел к Дону и сказал, что если он хочет войти, то должен отказаться от наркотиков. Дон развернулся и ушел.

Рафаэль тоже не был особо горячим поклонником дисциплины. Высокий, молодой парень с длинными каштановыми волосами, он, как и Дон, старался остаться в тени и только время от времени заходил к Свами. Когда Свами рассказал о джапе и стал воодушевлять юношей повторять мантру в течение дня, Рафаэлю эта затея не понравилась. Он говорил, что хороший киртан ему нравится, но повторять на четках он отказывается.

Однажды Свамиджи случайно захлопнул дверь квартиры, и ребятам пришлось взломать замок. Свамиджи попросил Рафаэля поставить новый. Время шло. Рафаэль целыми днями торчал в храме, читая стихи Рембо, либо без цели слонялся по городу, но времени, чтобы заменить замок, так и не нашел. Как-то вечером он вдруг направился к Свами на квартиру, открыл дверь (без замка) и пошел прямиком в дальнюю комнату, где в неформальной обстановке, в окружении нескольких учеников сидел Свамиджи и говорил о сознании Кришны.

Войдя, Рафаэль вдруг заговорил — громко, словно безумец, высказывая все свои сомнения и вываливая все, что скопилось у него в голове:

— Что до меня, — сказал он, — я прямо не знаю, что происходит. То ли духовой оркестр играет, то ли черт знает что.

Сидящие напряглись: он нарушил атмосферу преданности.

— Рафаэль очень простодушен, — улыбаясь, заметил Свамиджи, словно объясняя присутствующим поведение своего сына.

В конце концов Рафаэль все же отремонтировал этот злосчастный замок. Но однажды после лекции он подошел к помосту, на котором сидел Свами, и заговорил — возбужденно, нетерпеливо: