Чтение онлайн

Делать нечего, надо тащить мешок, иначе не видать нам рождественского обеда. Огонь разводить будут сто лет, а обед готовить – еще дольше, потому что воду в кастрюле надо сперва довести до кипения, а потом мама положит картошку и кочан капусты к свинье впридачу. Мы тащим мешок по О’Коннел Авеню и видим в окнах людей, которые сидят за столом, а кругом у них украшения разные и яркие лампочки. В одном из окон открывается форточка и дети показывают на нас пальцами, смеются и кричат нам вслед: эй, зулусы! Где ваши копья?

Мэлаки корчит им рожи и хочет пульнуть в них куском угля, но я говорю ему: стой, на свинью тогда меньше останется, и не видать нам обеда.

У нас дома под дверь залилась дождевая вода и внизу снова озеро, но нам все равно – мы бредем по лужам, потому что и так вымокли до нитки. К нам спускается папа и перетаскивает мешок наверх в Италию. Он говорит, что мы молодцы, столько угля принесли – наверное, Док Роуд была сплошь этим углем усыпана. Увидев нас, мама смеется и плачет. Она смеется, потому что мы чумазые с головы до пят, а плачет, потому что вымокли до нитки. Мама велит нам снять всю одежду, отмывает от угля лицо и руки. Свиная голова немного подождет, говорит она папе, а мы пока выпьем горячего чаю.

За окном дождь, и внизу на кухне у нас озеро, но здесь в Италии опять горит огонь, в комнате тепло и сухо, и мы с Мэлаки, напившись чаю, ложимся в постель и засыпаем, и просыпаемся, только когда папа будит нас и говорит, что обед готов. Одежда наша еще не высохла, так что Мэлаки сидит за столом на чемодане, кутаясь в мамино американское красное пальто, а я – в старое пальто, которое носил мамин папа до того, как уехал в Австралию.

В комнате стоит восхитительный запах вареной капусты, картошки и свиной головы, но когда папа перекладывает голову из кастрюли на тарелку, Мэлаки говорит: ой, бедный поросенок. Что-то мне есть расхотелось.

Был бы голоден, съел бы, говорит мама. Давай-ка ешь, без разговоров.

Погоди минутку, говорит папа. Он отрезает со щек у свиньи два ломтика, раскладывает по тарелкам, мажет горчицей. Потом берет тарелку со свиной головой и ставит ее под стол. Ну, вот тебе ветчина, говорит он Мэлаки, и Мэлаки ест, потому что не видит свиную голову, с которой она взялась. Нам дают горячей, мягкой капусты и вдоволь картошки с маслом и солью. Мама очищает картошку от кожуры, а папа ест с кожурой. Он говорит, что кожура в картошке очень полезная, а мама говорит: хорошо, что на столе нет яиц - ты их тоже ел бы со скорлупой.

Так и ел бы, отвечает папа, и вообще, ирландцы ежедневно выбрасывают миллионы картофельных шкурок, а это безобразие, тысячи человек оттого и умирают от чахотки, а скорлупа, разумеется, очень полезна, а расточительство – восьмой смертный грех. Будь моя воля… - да какая нам разница, говорит мама, ты ешь давай.

Папа съедает полкартофелины вместе с кожурой, а другую половинку кладет обратно в кастрюлю. Потом съедает маленький ломтик свинины и листок капусты, а все, что осталось на тарелке, отдает нам с Мэлаки. Папа заваривает свежий чай, и мы пьем его с хлебом и вареньем – пусть никто не скажет, что на Рождество мы не ели сладкого.

За окном темно, идет дождь, а в очаге мерцает уголь, и рядом сидят мама с папой и курят сигареты. Когда одежда мокрая, делать нечего, остается лишь снова забраться в постель, а там хорошо и папа рассказывает сказку о том, как Кухулин стал католиком, и ты засыпаешь и тебе снится свинья, которая стоит у яслей в церкви редемптористов, потому что и она, и Младенец Иисус, и Кухулин когда-нибудь вырастут и умрут.

Ангел, который принес нам Маргарет и близнецов, прилетает снова и приносит нам еще одного брата, Майкла. Папа говорит, что нашел Майкла на седьмой ступеньке лестницы, которая ведет из кухни в Италию. Он говорит: если выпросил ребеночка, то жди Ангела Седьмой Ступеньки.

А как же у Ангела выпросить братика, интересуется Мэлаки, если в доме нет лестницы? И папа отвечает: любопытство – это тяжкий недуг.

Мэлаки спрашивает, что значит «недуг».

«Недуг». А что это значит – «недуг»? Оch, малыш, весь мир – это один сплошной недуг, говорит папа, надевает кепку и уходит в больницу на Бедфорд Роу навестить маму и Майкла. Мама в больнице, потому что у нее болит спина, а малыша она взяла с собой, чтобы врачи убедились, что на седьмой ступеньке его оставили здоровеньким. Мне это кажется странным: я уверен, что ангелы не оставили бы на ступеньке больного ребенка. Но папу или маму спрашивать без толку. Они скажут: теперь и ты, как и твой брат, решил замучить нас вопросами? Пойди, поиграй.

Я знаю, что взрослые не любят, чтобы дети о чем-то их спрашивали. Им самим можно задавать вопросы, вроде: ну, как там в школе? Ты хорошо себя вел? Ты помолился? Но если ты спросишь у них, молились они или нет, можешь и тумака получить.

Папа возвращается домой вместе с мамой и с малышом, и мама еще несколько дней из-за болей в спине лежит в постели. Она говорит, что малыш – вылитая наша Маргарет, которая умерла – такие же курчавые черные волосы, очаровательные голубые глаза и чудные брови. Так говорит мама.

Я спрашиваю, почему он вылитый, и кто его вылил. А еще мне интересно, которая из ступенек седьмая, потому что ступенек на лестнице девять, и мне непонятно, откуда надо считать – сверху или снизу. Папа мне охотно отвечает: ангелы прилетают с неба, говорит он, а не из с кухни вроде нашей, где с октября по апрель стоят озера разливанные.

Поэтому я отсчитываю седьмую ступеньку сверху.

Малыш Майкл простудился. У него заложен нос и он еле дышит. Мама беспокоится, потому что сегодня воскресенье, и Диспенсарий, где лечат бедных, закрыт. Если пойдешь к врачу, горничная посмотрит на тебя, увидит, что ты из бедных, и скажет: иди-ка ты в поликлинику, здесь тебе не место. У тебя ребенок на руках умирает, а ей наплевать: простите, доктора нет, он за городом катается на лошади.

Малыш хватает ртом воздух и мама плачет. Скрученной бумажкой она пытается прочистить ему ноздри, но боится засунуть ее слишком далеко. Погоди, говорит папа. Не надо ничего пихать ребенку в нос. Он наклоняется к малышу, будто хочет поцеловать его. Но вместо того, прикладывается ртом к носику Майкла, высасывает оттуда гной и сплевывает в огонь. Майкл громко кричит, и мы видим, как он вдыхает воздух носом, дрыгает ножками и смеется. Мама смотрит на папу так, будто он только что с небес спустился, а папа говорит: вот как мы в графстве Антрим поступали давным-давно, когда не было врачей, которые на лошадях катаются.

На Майкла положена прибавка к пособию еще в несколько шиллингов, но мама говорит, что этого мало, и ей придется идти в Общество св. Винсента де Поля за купонами на продукты. Как-то вечером мы слышим стук в дверь, и мама велит мне спуститься вниз и посмотреть, кто пришел. На пороге стоят два человека из Винсента де Поля. Они спрашивают у меня, дома ли мои родители. Я отвечаю, что родители наверху, в Италии. Где? – удивляются они.

Наверху, где сухо. Я их позову.

Они интересуются, что это за сарайчик у нас возле входной двери. Я объясняю, что это туалет. Они спрашивают, почему туалет не на заднем дворе, и я говорю им, что туда ходит весь переулок, и нам бы худо пришлось, если бы все шастали взад-вперед через нашу кухню с ведрами, от которых запах идет тошнотворный.