Чтение онлайн

Воспринимая себя уже совершившим тот или иной поступок, Раскольников предчувствует, знает заранее и то, что сделает после, что будет ощущать потом. «Я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал,что скажу себе это уже послетого, как убью!» (214). Этот принцип сопоставления противоречивого, противоположного проникает всю структуру романа: характеры (Раскольников и…), главы, части, отдельные сцены. Так, Достоевский несколько раз возвращается к некоторым деталям и фактам, рассматривая отношение к ним героя с разных сторон. Во время первой встречи с Порфирием Петровичем, когда Раскольников заговорил о людях, которые не просто «сохраняют мир и приумножают его численно», а «двигают» и «ведут его к цели», следователь задает вопросы, которые должны обнаружить, насколько искренен Раскольников в своих высоких гражданских чувствах. Одновременно Порфирий Петрович хочет посмотреть, осмелится ли Раскольников остаться при своих высоких чувствах, осознавая весь ужас всего преступления.

«— Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим? — спрашивает Порфирий Петрович.

— Верую, — твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.

— И–и-и в бога веруете? Извините, что так любопытствую.

— Верую, — повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.

— И–и в воскресение Лазаря веруете?

— Ве–верую. Зачем вам все это?

— Буквально веруете?

— Буквально» (203—204).

Во время первого посещения Сони Раскольников как бы продолжает начатый разговор о боге, вере и неверии. Услышав, что Соня надеется на то, что детей Катерины Ивановны «бог защитит», Раскольников говорит: «Да может, и бога-то совсем нет» (248). Затем он просит Соню прочитать про воскресение Лазаря. И если прежде Раскольников, казалось, твердо верил в бога и в чудо, им сотворенное, то теперь, увидев Соню и поняв, что вера в бога не спасает ее от ужаса существования, Раскольников взбунтовался, и уже не против людей и миропорядка, но против бога, который допускает столько зла. Прослушав в чтении Сони сцену воскресения Лазаря, Раскольников ничему не поверил, а на вопрос Сони: «Что делать?» — ответил: «Что делать? Сломать что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь… Свободу и власть, а главное, власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие!» (255).

Итак, Раскольников верит в возникновение нового, справедливого мира, вместе с тем и в бога как в нечто высшее, чистое и высоко–нравственное. Но, как бы предваряя будущего Ивана Карамазова, мир, устроенный богом, полный слез, незаслуженных страданий и зла, он отвергает. И тогда не верит в бога, не верит в торжество высшей справедливости без вмешательства мятежного человека. Эта позиция веры и неверия перешла к герою от самого Достоевского, который писал вскоре после каторги: «…я — дитя века, дитя неверия и сомнения… Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных». [175]

Бунт Раскольникова оправдан, неизбежен. Но в то же время он является и помрачением ума. Восставая, Раскольников становится слишком горд, самоуверен. Нарушается его связь с людьми. Гуманизм покидает его, а расчет подводит. Вместо арифметически подготовленного убийства жалкой, никому не нужной старушонки он убивает и бедную ее сестру Лизавету, которая сама была жертвой старухи–процентщицы. Бунт неизбежен, но он не может быть безусловно одобрен Достоевским. Вмешательство в общую жизнь без учета естественно развивающегося исторического закона, по мысли Достоевского, может обернуться против человека. В этом пункте Достоевский не соглашается и спорит с социалистами. Свои возражения он передает Разумихину: «У них (социалистов) не человечество, развившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути!» (199). Полемика с социалистическими идеями приходит в противоречие с объективным смыслом романа, который подводит к пониманию социально–исторической обусловленности появления этих идей.

Если в проанализированных выше сценах обнаружились разные стороны натуры и характера Раскольникова и сложное отношение автора к герою, то в сцене признания Раскольникова Соне в преступлении столкновение противоречий доведено до предела. Соня с ее живой душой и нравственным чувством, не затронутым еще тем образом жизни, который она ведет, заставляет Раскольникова перебрать все мотивы «за» и «против» его теории и его преступления. Достоевский обнажает самую глубину душевной борьбы героя. Раскольникова мучает даже не сам факт преступления, а то, что теория, опиравшаяся, казалось бы, на высокие чувства, привела к такому безобразному, низкому поступку. «Знаешь, Соня, — сказал он вдруг с каким-то вдохновением, — знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, — продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, — то я бы теперь… счастливбыл! Знай ты это!» (320).

Соне Раскольников передает свою теорию совсем не так, как Порфирию Петровичу. Казалось бы, это та же теория и те же в ней «авторитеты»: Наполеон, не побоявшийся рискнуть целой армией ради своего Тулона, желание спасти мать и сестру и добиться собственной независимости («всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать»). Не коснулся только Раскольников общечеловеческого исходного смысла своей теории, не упомянул о мировом зле и своем желании принять участие в его преодолении. И его «теория» стала выглядеть эгоистичной, частной. А Соня, глубоко чувствуя высокое в натуре Раскольникова и не находя его в словах Раскольникова, «в тоске восклицала»: «Ох, это не то, не то». Да и сам Раскольников понял, что не все, что его мучает, сказал, чего-то главного не договорил. «Это все не то; ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!..» (322). Так, постепенно в романе снижается теория Раскольникова. Раскольников, совершивший преступление, теряет право решать общечеловеческие вопросы. Чтобы снова иметь право заботиться о счастье человечества, Раскольников должен принять страдание, смириться. Возникает опять неразрешимо парадоксальная ситуация. Принять участие в решении вопроса о счастье человечества можно, только отказавшись от мятежности, от волевого порыва. Каждая отдельная воля, не сопряженная со множеством других, ошибочна, разум одного человека не может обнять исторической необходимости и разрешить напряженную и острую общественную ситуацию. Здесь Достоевский приближается к Л. Толстому с его взглядом на роль личности в истории и выступает против слагающейся в эти годы народнической теории, которую двумя годами позднее выхода романа Достоевского в свет начнут подробно развивать П. Лавров, Н. Михайловский, М. Бакунин, П. Ткачев. В отличие от народников, преувеличивающих роль отдельной высоко развитой личности в истории, Достоевский, как и Л. Толстой, считает, что без участия массы, народа, не может быть исторического прогресса.

Однако народ, по мысли Достоевского, не политической деятельностью проявляет себя в общем движении к высокой цели. (Политика ему далека, да и недоступна нз-за неграмотности и непросвещенности.) Нравственное чувство, вековая мудрость, совесть народа помогут найти исторически правильный путь. Позднее Достоевский с точки зрения своих почвеннически них позиций несколько идеализировал способность народа, неграмотного и темного, самостоятельно выбрать путь прогрессивного развития общества. Но в романе «Преступление и наказание» он еще оценивает возможности народа очень трезво и с большой горечью отмечает пропасть, разделяющую народ и интеллигенцию. В этом отрыве идеальных устремлений от народных устоев — главная причина трагедии героя, его заблуждения, «помрачения», одинокого бунтарства, трагической ошибки.

Эта концепция объясняет двойственное изображение народа в романе. Толпа людей (на Сенной) в снах Раскольникова и его встречах дана как дикая, необузданная, жестокая, варварская, но в то же время мы видим Миколку, который из «раскольников», с его желанием взять на себя страдание, принести себя в жертву и тем помочь искуплению всеобщего зла и уменьшению греха на земле. То, что Миколка из «раскольников», должно, по мысли Достоевского, обнаружить связь, которая существует между мятежным и страдающим Раскольниковым и народом. Одна и та же великая и больная совесть народа порождает Миколку и Раскольникова. Но несмотря на это, пропасть разделяет их, нет между ними понимания.

Чтобы убедиться в том, насколько больным для Достоевского является вопрос о личности и народе, и увидеть, как противоречиво представлен народ в романе, проанализируем сцену покаяния Раскольникова (ч. 6, гл. 8). Именно тогда, когда Раскольников понял, что преступлением не приблизился к своей мечте о счастье человечества, а, наоборот, отделился от нее и потому виноват перед всеми, именно тогда, когда он хотел публично признаться в этом, толпа его осмеяла.

«Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.

— Ишь нахлестался! — заметил подле него один парень.

Раздался смех.

— Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает, — прибавил какой-то пьяненький из мещан.

— Парнишка еще молодой! — ввернул третий.

— Из благородных! — заметил кто-то солидным голосом,

— Ноне их не разберешь, кто благородный, кто нет»(406) (курсив наш. — Э. Р.).