Чтение онлайн

Несмотря на более трезвый, чем у народников, взгляд на соотношение отдельного сознания и массы в общественном развитии, Достоевский все же чрезмерно преувеличивает самостоятельную, замкнутую в самой себе роль исторического процесса до ощущения его фатальности и фатальной зависимости от него сознательной личности. Именно поэтому Раскольников у Достоевского почти не сам выбирает свои убеждения, а убеждения, носящиеся в воздухе, избирают его как свою жертву. Поэтому не полностью веря идее, он поддается ей и совершает преступление, поэтому он идет на преступление точно помимо своей воли. Когда идея целиком овладевает Раскольниковым, то он выглядит как преступник перед казнью. Достоевский пишет о нем: «Ни о чем он не рассуждал и совершенно не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли и что все вдруг решено окончательно» (53). Даже трактирный разговор студента с офицером кажется ему каким-то «предопределением», «указанием». Это ощущение Раскольникова поддерживается в нем и теоретически: «По убеждению его, выходило, что это затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления; продолжаются в том же виде в самый момент преступления и еще несколько времени после него, судя по индивидууму; затем проходят так же, как проходит всякая болезнь» (59). Что касается себя, то Раскольников решает, что рассудок и воля его не покинут, но не в его власти, оказывается, их сохранить, и он действует как лунатик, точно его влечет посторонняя сила. Идя на преступление, Раскольников отмечает, что его все занимали какие-то «посторонние мысли». «Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло как молния; он сам поскорей погасил эту мысль…» (61).

С тем же фатализмом, с каким Раскольников совершает преступление, он выдает себя. Сознание и воля его все время усиленно работают над тем, как скрыть убийство, но сила, лежащая вне его рассудка и воли, по–видимому, честность, составляющая основу его натуры, совесть подводят к тому, что он не столько скрывает себя, сколько сам же и помогает следователю распутать дело. Отсюда его обморок в конторе при упоминании о преступлении, звонок в пустой квартире, где он совершил преступление (который Порфирий Петрович называет «черточкой»), разговор с Заметовым после чтения газет с описанием его преступления. По выражению Порфирия Петровича, Раскольников «летит как бабочка на свечу». Еще задолго до сознательного решения предать себя суду он фактически открывает себя следователю. Так что следователю остается собрать все те психологические улики (хотя фактических и нет), подытожить их и показать как свидетельство Раскольникова против Раскольникова.

И здесь мы подходим к тому вопросу, который сформулировали ранее: добро или зло творит Порфирий Петрович? Рекомендуем студентам изложить на занятиях разные точки зрения по этому вопросу, прочитав раздел из книги В. Я. Кирпотина «Разочарование и крушение Родиона Раскольникова» (М., 1970, с. 281—294) и статью Ю. Карякина «Перечитывая Достоевского…» («Новый мир», 1971, № 11, с. 239—260).

В. Кирпотин рассматривает Порфирия Петровича только как представителя старого мира, с которым, естественно, Раскольников не может не быть в остром столкновении, а Ю. Карякин очень доказательно останавливается на других сторонах личности Порфирия Петровича: на его сочувствии 'Раскольникову, желании помочь ему. Анализируем третью встречу Раскольникова с Порфирием Петровичем, сопоставляем с тем, что сказано в литературоведческих работах, и приходим к выводу, что следователь помогает победе добра в душе Раскольникова, хотя и делает это жестоко, мучительно для героя. Оправдана ли его жестокость? В какой-то мере да, как жесток и сам поступок Раскольникова. В то же время, хотя Порфирий Петрович и помогает Раскольникову прийти к раскаянию и тем избавляет его от самоубийства, все-таки он не судья Раскольникову в полной мере, потому что он «поконченный человек, больше ничего». Сам о себе он говорит, что он «человек, пожалуй, чувствующий и сочувствующий, пожалуй, кой-что и знающий, но уж совершенно поконченный» (355). Возможно, что какие-то искания и сомнения были знакомы и Порфирию Петровичу, но он сломлен и теперь к общим вопросам почти равнодушен. Осталось в нем только понимание современных стремлений. Роль Порфирия Петровича в романе — роль «проявителя» Раскольникова, но не судьи его. Поэтому, когда он выступает в роли судьи, он кажется читателю жестоким и несправедливым, а когда объясняет нам Раскольникова, — умным и понимающим.

Именно Порфирий Петрович пытается определить не частный, а как бы всеобщий смысл преступления Раскольникова: «Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай–с, когда помутилось сердце человеческое… Тут — книжные мечты–с, тут теоретически раздраженное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но решимость особого рода, — решился да как с горы ушел, или с колокольни слетел, да и на преступление-то словно не своими ногами пришел» (352). Однако Порфирий Петрович не может произнести приговор Раскольникову. Он многое в нем понимает и воспринимает, но не все. Поэтому он и преувеличивает элемент бессознательного в Раскольникове. Порфирий Петрович уловил фатальную зависимость характера Раскольникова от современных идей. Ее он судит и осуждает. Но то высокое, героическое, глубоко осознанное, о чем говорил Раскольников во время первой встречи со следователем, мечта о «золотом веке человечества», которая больше всего тревожит героя Достоевского и почти реально для него существует, для Порфирия Петровича осталась всего лишь «книжной мечтой». Он не судья тому высокому, гражданственному мироощущению, которое живет в Раскольникове, продолжает его тревожить и после суда и во время каторги. Не судья ему даже и Соня, которая глубоко постигла закон человечности н самопожертвования, но живет вне категории разума. В этом Раскольников сам себе судья. И как ни странно, после всего пережитого и мук совести ом не может до конца осудить себя. Это потому, что от главного, высокого в своей теории Раскольников по–прежнему не отказывается. «… Он строго судил себя, и ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем…», — пишет Достоевский в эпилоге. Удаленный из жизни, Раскольников думает о себе: «Зачем ему жить? Что иметь в виду? К чему стремиться? Жить, чтобы существовать? Но он тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за надежду, даже за фантазию. Одного существования всегда было мало ему; он всегда хотел большего. Может быть, по одной только силе своих желаний, он и счел себя тогда человеком, которому более разрешено, чем другому» (418). И хотя намечается перелом в сознании Раскольникова после болезни и страшных снов о войне людей из-за того, что никто не хотел отступить от своих заблуждений, принимаемых за истину, все же «история постепенного перерождения» Раскольникова остается за пределами романа и вне поля зрения Достоевского. Его Раскольников — бунтующий, мятущийся и мятежный — только сетует на то, что «должен смириться и покориться пред «бессмыслицей» какого-то приговора».

Именно потому, что в центре романа — герой с гипертрофированным сознанием, натура впечатлительная, остро и чутко реагирующая и вместе с тем стоящая перед решающим выбором, большую роль в романе играют сны. Сны являются не только способом характеристики героя, они имеют большое композиционное значение. Сны возникают в моменты наибольшего умственного смятения и душевного напряжения героя, завершают один из этапов его исканий и предваряют дальнейшее развитие событий и даже их будущее отражение в сознании Раскольникова. В снах еще ярче, чем в реальности романа, переплетаются разные временные пласты. Прошедшее, настоящее и будущее героя даны в нерасторжимом единстве.

Заметки и наброски Достоевского к роману свидетельствуют о том, что он придавал снам Раскольникова значение своеобразного контрапункта, гармонически сводящего все разорванные нити сознания героя. В одном из раниих проспектов романа, когда характер Раскольникова развивался в русле «трагического злодея», раскаивающегося грешника, Достоевский несколько раз после неправедных поступков героя («накутил вчера»), после преступления выделяет курсивом — Сон. В одном из планов сон очень точно мотивирован переломным состоянием сознания героя: «Почему всё потеряно? Ребенок. Кто мне запретит любить этого ребенка? Разве я не могу быть добрым? Помолился. Тут-то и «Сон» (489). И еще раз: «И тогда, когда уж я стану благородным, благодетелем всех, гражданином, я покаюсь. Помолился Христу, лег и Сон» (490).

Встреча с «чиновником с бутылкой» будоражит мысль Раскольникова, подводит его ко многим новым вопросам, которые с такой отчетливостью не вставали перед ним раньше. Именно (здесь Достоевский думает дать сон. В одном из ранних вариантов Раскольников хочет честной полезной деятельностью искупить преступление: «Онначинает говорить с жаром о деятельности, как он начнет с работы на бирже, Гас.И выходит дрожа от жару… (NB. Еще что-нибудь, что смущает его, он ищет примирения). Вспоминает о чиновнике. NB. Сон» (498).

Достоевский постепенно, в связи с вырабатывающимся жанром философской трагедии, отказывается от иллюстративной роли снов, в которых только конкретизируются и уточняются думы и ощущения героя. Так, он не реализует в романе два сна: один, когда герой мечтает о будущем (541), второй — «гадкий, унизительный, мальчишнический сон про то, как его ловит Порфирий» (562) [176] . Достоевского интересует не драма частного сознания преступника, а драма сознания, отразившего всеобщие вопросы. Поэтому он оставляет сны в наиболее драматических, напряженных и обобщающих моментахповествования.

Сны в романе были настолько важны для Достоевского, что он предпослал даже «теоретическое» обоснование первому и композиционно очень важному сну Раскольникова. «В болезненном состоянии сны, — пишет Достоевский, — отличаются часто необыкновенною выпуклостью, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего представления бывают при этом до того вероятны и с такими тонкими, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноте картины подробностями, что их не выдумать наяву этому же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнятся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже возбужденный организм человека» (46—47). Здесь Достоевский обращает внимание на то, что в снах более всего обнаруживается работа «подсознания». В них, по его мнению, всплывает то, что сильно в натуре, но что может быть подавлено разумом или не проявлено им, то, что дано человеку в ощущениях, но не в сознании. Для Достоевского это наблюдение важно не только как принцип раскрытия характера, но, видимо, и как литературная традиция, которую он продолжает. Не случайно здесь упомянуты Пушкин и Тургенев. Пушкин с его сном Гринева о Пугачеве, видением Германна в «Пиковой даме», имеющими исключительное композиционное значение и заключающими в себе квинтэссенцию драматизма последующих событий, Тургенев с его повестями, в которых напряженная работа сознания героя часто выявляется именно в его снах, — литературные предшественники Достоевского. Достоевскому представляется, что «болезненные сны» его героя достоверны и художественно оправданы не менее, чем у его предшественников — Пушкина и Тургенева.

Обобщающая роль снов в «Преступлении и наказании» подчеркивается тем, что каждый из них восходит к какому-либо уже бытующему в литературе сюжету. «Литературность» снов, с одной стороны, оттеняла мечтательность характера героя, связь его впечатлений с вычитанным, соединяла действительное в его воображении с книжным и в то же время связывала его мысли и ощущения с острейшими вопросами времени. Широта возникавших ассоциаций раздвигала пространство романа. Здесь обнаружилась публицистическая особенность Достоевского–художника: умение обобщать наряду с фактами и явлениями жизни образы, типы, картины, созданные до него в литературе. Сознание героя Достоевского как бы вливается в общий поток развития общественного сознания. Использование литературных ассоциаций — один из способов укрупнения плана, углубления повествования, включения произведения в общую перспективу идейно–эстетической борьбы эпохи.

Первый сон Раскольникова о лошади, жестоко забитой пьяной и улюлюкающей толпой на глазах маленького Раскольникова, снится герою накануне убийства. Он обнаруживает несовместимость задуманного им ужасного преступления с глубоко сострадательной, мягкой и нежной его душой, неполную веру его в «идею». «Боже! —воскликнул он [Раскольников], — да неужели же, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп… Господи, неужели?» (50). Характерно, что Раскольников воспринимается на фоне этого сна одновременно и как мучитель и как жертва. Беспредельно измученный совестью после преступления, Раскольников ощущает себя «как загнанная лошадь». Известно, что сюжет этого сна впервые возник у Некрасова в одной из картинок Петербурга в цикле «О погоде».