Чтение онлайн

Состояніе войскъ бодрое. Людямъ дается отдыхъ путемъ частой смны какъ сторожевого охраненія, такъ и нарядовъ на работы.

Въ 2 часа пополудни комендантъ отправился домой, подтвердивъ полковнику Григоренко, чтобы онъ приложилъ вс старанія для возможно лучшаго прикрытія пхоты отъ шрапнельнаго огня.

Въ моихъ "извстіяхъ" за четвертое августа, конечно, нельзя было помстить многаго: 1) Работы по оборонительной линіи велись не везд съ одинаковой интенсивностью. Инженеры, избалованные шестилтнимъ ничегонедланіемъ или только занятые частными постройками, крайне халатно относились къ серьезнымъ мобилизаціоннымъ работамъ. Съ воодушевленіемъ работали лишь Рашевскій, Шварцъ, Зедгенидзе и понуждаемый Смирновымъ Григоренко. Остальные — Лилье и К° положительно ничего не хотли длать. Это былъ голосъ большинства офицеровъ на оборонительной линіи. 2) Я пишу о доброкачественности пиши. Обдъ можно было сть, но онъ далеко не былъ питателенъ. А осада только началась. 3) Упоминая о генерал Горбатовскомъ, я не смлъ писать, что этотъ генералъ, неотлучно находясь на ввренномъ ему и уже уязвляемомъ фронт, не знаетъ, что такое сонъ и отдыхъ. Онъ цлыми днями на линіи обороны, гд своимъ присутствіемъ и любовнымъ отношеніемъ къ солдатамъ и нижнимъ чинамъ вноситъ въ ихъ среду бодрость духа и увренность въ своихъ силахъ. 4) Говоря о бодромъ состояніи войскъ, я не смлъ указать, что, хотя они и бодры духомъ, но немощны тломъ: все малорослый, худосочный, изнуренный народъ. 5) Приводя приказаніе Смирнова о возможно лучшемъ прикрытіи пхоты отъ шрапнели — нельзя было упомянуть, что козырьки были не везд, а гд были, то очень непрочные. Не смлъ говорить о томъ, что офицеры Христомъ Богомъ просили прислать имъ досокъ, бревенъ, желза для устройства прочныхъ блиндажей собственными силами. Просили они, но не скоро, а то и совсмъ ихъ не получали, хотя этого добра было сколько угодно. Инженеры отговаривались, что у нихъ нтъ перевозочныхъ средствъ, а то и прямо отказывались исполнять просьбы "мелкихъ сошекъ". 6) Не смлъ сказать, что Смирнову приходилось иногда самому лично проврять, исполнено ли его приказаніе, и только этимъ путемъ заставлять работать излнившихся инженеровъ [5] .

Много, много жизней лежитъ на душ артурскихъ инженеровъ.

Если Петербургъ сдлалъ ошибку, сокративъ до минимума периметръ крпости, онъ отвтитъ передъ судомъ исторіи, какъ отвтитъ передъ нимъ масса кормившихся въ Артур инженеровъ, изъ которыхъ одна часть, при первомъ облак порохового дыма, убжала отдыхать въ Россію, а другая во время осады преступно не хотла работать.

Если бы инженеры работали въ періодъ владнія нами Артуромъ за страхъ и совсть, ошибки, допущенныя Петербургомъ, никогда не имли бы такихъ горестныхъ послдствій.

Петербургъ отпускалъ средства, и съ ними можно было если не все, то многое сдлать.

Съ ранняго утра въ Артур и кругомъ воцарилась полная тишина.

Осаждающій притаился и молчалъ.

Предчувствіе подсказывало, что не къ добру это затишье.

Наступилъ и полдень — все тихо.

Мы давно уже отвыкли отъ этой тишины. Сегодня она нарушалась лишь взрывами во вновь строющемся док. Конечно, производя эти грандіозныя работы, мы были уврены, что производимъ ихъ для себя.

Деньги тратились большія.

Интересно, есть ли объ этихъ работахъ отчетъ. Положимъ — бумага чего не терпитъ.

Чмъ выше солнце, тмъ настроеніе тревожнй.

По городу разнесся слухъ, что къ ночи можно ожидать штурма.

Въ 2 часа генералъ Смирновъ, въ сопровожденіи начальника инженеровъ полковника Григоренко, отправился на сверо-восточный фронтъ. По обыкновенію, я ему сопутствовалъ. Начали осмотръ съ форта 11-го то пшкомъ, то верхами.

Везд комендантъ подолгу останавливался, подробно осматривая возведенныя сооруженія, внося поправки, давая указанія Григоренко. Всюду спшно производятся работы: копаютъ, таскаютъ, утрамбовываютъ — готовятся защищаться.

Солнце склонялось уже къ западу, косо глядло на землю. Тишь и гладь вокругъ. Молчатъ японцы, молчимъ и мы.

Въ многочисленныхъ госпиталяхъ и лазаретахъ Артура настроеніе тревожное. Въ эти обители страданій, смерти и печали первой залетла всть о возможномъ штурм. Тамъ все готовится встртить надвигающуюся грозу.

Комендантъ уже на Куропаткинскомъ люнет. Командиръ его, вчно грустный, задумчивый красавецъ, поручикъ Дударовъ, внимательно слушаетъ распоряженія коменданта.

Положеніе люнета во время штурма будетъ серьезное. Онъ будетъ страшно поражаться огнемъ и первый, какъ наиболе выдвинутый, въ лобъ приметъ на себя штурмовыя волны.

Комендантъ спшитъ уже дальше. Я простился съ Дударовымъ навсегда. Онъ былъ наповалъ убитъ шальной пулей.

Переходя черезъ мостикъ, оглянулся: Дударовъ стоялъ задумавшись, онъ никого не видлъ.

Солнце золотило горы, блистало на стали орудій, играло оазами рдкой зелени…

Солнце свтило всмъ — друзьямъ и недругамъ.

Все тихо. Воздухъ чистъ и прозраченъ.

Сегодня даже Шининзскій перевалъ явственно виденъ.

Японцы молчатъ, молчимъ и мы.

Эта тишь, этотъ царственный покой въ природ и среди враждующихъ людей манилъ къ себ, ласкалъ собою, властно общая жизнь и свтъ.

Стрлки, артиллеристы — эти срые люди, всю жизнь такъ близко соприкасавшіеся съ землей, непосредственно цнящіе и любящіе ее — видимо, упивались прохладой и покоемъ наступившаго вечера.

Вглядываясь въ загорлыя, изможденныя, до времени старческія лица, я читалъ въ нихъ только жажду покоя и простое, каждому понятное чувство: Господи, какъ тихо, какъ хорошо!

Только бы жить, все равно — какъ, но лишь бы жить! подтверждали взгляды каждаго и всхъ, кого я только ни видлъ въ этотъ вечеръ на оборонительной линіи въ канунъ жесточайшихъ артурскихъ штурмовъ.

Надежды, тоскливыя надежды на доброе, мирное, свтлое воскресали и росли.

Суровая дйствительность уступала могучему полету грезъ.

Грезы!?… Грезы!

Да, только бы жить — для многихъ было только грезы.

Властныя, оковъ жизни и смерти не признающія, чудныя, но только и только грезы.

Комендантъ энергично продолжалъ осмотръ боевой линіи.

Поддался ли онъ очарованію дремлющаго дня, исходилъ ли онъ изъ чисто практическихъ соображеній, не знаю — всегда суровый, сосредоточенный, жгучій взглядъ сверкающихъ глазъ ни на секунду не выдавалъ его душевныхъ движеній; но я знаю, что ни одинъ выстрлъ по его вин не нарушилъ торжественной тишины уходившаго въ вчность дня Артура.

На всемъ фронт отъ моря и до моря продолжала царить тишина. [6]

Сли на коней. Рысью взобрались по крутому скату на Залитерную батарею штабсъ-капитана Высокихъ.

Внизъ и вдаль развернулась картина нашихъ фортовъ, батарей и укрпленій.

Впереди, на золотисто-бирюзовомъ небосклон проектируются горы. Он сплошь заняты притаившимся врагомъ — человкомъ.

Тамъ сегодня тоже тихо, совсмъ тихо.

Миръ и любовь, казалось, царили надъ Квантуномъ, надъ умолкнувшими врагами.

День догоралъ.

Добрались наконецъ до лит. Б. Командиръ ея капитанъ Вахневъ, жизнерадостный, веселый, лихой танцоръ въ мирное время, дятельный артиллеристъ теперь, съ увлеченіемъ докладываетъ, какъ онъ отлично пристрлялся къ работамъ осаждающаго.

— Ваше превосходительство, разршите открыть огонь — мигомъ всполошу японцевъ.

— Не увлекайтесь, капитанъ. Еще много предстоитъ впереди, берегите снаряды. Смотрите, достанется вамъ. Вы долго и безнаказанно испытывали терпніе противника. Желаю вамъ счастья и успха. [7]

Осмотрвъ еще рядъ укрпленій, напутствуя везд людей на надвигающуюся страду, Смирновъ тронулся на Опасную гору.

Поднялись на наблюдательную вышку. [8]

Солнце уже за Ляотшанемъ.

Съ высоты Опасной горы все, какъ на ладони.

Вонъ тамъ и дальше, дальше — цпи горъ. теряющіяся въ прозрачной синев упавшихъ сумерекъ. Он уже не наши. Тамъ врагъ, непримиримый, настойчивый и сильный.

Да врагъ ли? Правда ли, что онъ готовитъ чугунъ и сталь съ цлью разгромить, уничтожить, истребить все живое въ крпости?