Чтение онлайн

Когда через несколько часов я очнулась, то оказалась в своей постели в гостиничном номере. Я бы могла подумать, что все это мне приснилось, если бы не резкая боль под левым виском, и я поняла: вся голова тщательно забинтована. Падение оставило у меня многочисленные синяки и глубокую рану на лице, несомненно вызванную разбитым стеклом. Рана была неопровержимым свидетельством этого индо-лондонского приключения, вокруг которого почти не было шума. Я так и не узнала истинных намерений махараджи по отношению ко мне в тот ужасный вечер. Меня до сих пор спрашивают, откуда у меня этот шрам под левым виском.

Лина Кавальери, 1900

Этот шрам немало повлиял на мою репутацию фатальной женщины, но теперь вы знаете, насколько фатальным было это падение на неизвестной проселочной дороге в тот вечер, когда махараджа желал снова услышать мое пение.

Иногда, вспоминая мою жизнь, я думаю, что, возможно, мой страх был абсолютно необоснованным или, по крайней мере, преждевременным. И что случилось бы со мною, если бы я не выскочила из экипажа, а последовала за судьбой, которая привела бы меня во дворец и, кто знает, позже в загадочную Индию. Признаюсь вам откровенно, что я предпочитаю иметь этот шрам, возможность оставаться художником, владычицей своей души и тела, чем великолепие драгоценных камней на голове и рабство, когда душа уничтожена, а тело заключено в тюрьму. Не знаю, все ли женщины думают как я.

В другой раз я оказалась, не осознавая этого, персонажем комедии, отличной от только что рассказанной драмы, но не менее интересной и неожиданной. Я была во Флоренции и пела в «Травиате», в театре Pagliano [5] спектакль шел с большим успехом. Очень часто восхищение публики распространяется и на частную жизнь артистов, иногда в очень любопытной форме. Многие считают, что актриса – это не такая же женщина, как все остальные, а нечто исключительное, что в повседневной жизни она не подчиняется общепринятым правилам. Она причудливо красится и одевается; у нее много драгоценностей, но не от мужа, а от любовников; она ест не днем и вечером, а нерегулярно в разное время; она не ложится в десять вечера и не встает в семь утра, а развлекается ночью и выходит только к вечеру; она эксцентрична и по своему характеру, и по своему видению мира и моральных законов, поэтому многие приходят к выводу, что она не живой человек, а Художник! Очевидно, этот ореол исключительности помогает создавать легенды, порой принимающие очень странные формы. В Италии, например, это становится причиной страстной влюбленности экзальтированных молодых людей или страстных мужчин, жаждущих исключительности. В жаркой Сицилии, где мужское сердце вибрирует тем сильнее, чем ярче светит солнце, молодые люди иногда кончали жизнь самоубийством из-за безнадежной любви к актрисе. Этим я обязана своему флорентийскому приключению.

«Художник иногда причудливо одевается»

Я какое-то время работала в городе Данте [6] и искала для себя водителя машины. Однажды появился молодой человек в отеле Baglioni, где я остановилась. Вежливый и сдержанный, он предоставил хорошие рекомендации как серьезного и опытного водителя. Красивый молодой человек мало говорил, внимательно слушал просьбы, и казалось, что он отвечал не губами хорошей формы, а своими большими черными глазами. Однажды утром я ждала машину, чтобы поехать на небольшую прогулку в Кашину. Водитель, всегда вовремя подававший машину, в этот раз запаздывал. Напрасно я ждала более получаса и потом решила позвонить в гараж, чтобы узнать, что случилось. Там ответили, что машина стоит на своем месте и водитель не приходил. Мы вместе со своей помощницей, синьорой Мариани, придумывали самые разные предположения, когда официант передал мне пакет в элегантной упаковке, сопровожденный письмом: «Мадам, пора опустить занавес. Я обожал вас больше всего на свете, пытался приблизиться к вам, сделать вас своей. Ваша отчужденность свела меня с ума. Я хотел войти в вашу жизнь, стать невидимым слугой, поскольку мое сердце полностью подвластно вам. За два месяца ежедневного общения я понял, что безумно надеяться на вашу любовь. Я открываю тайну: я герцог Раймондо Т., кто пытался завоевать вашу душу, считая это достижимым. Я обманут. Вместе с машиной я оставляю в гараже свои неосуществленные желания, одно из самых сильных мечтаний в моей жизни! В маленьком футляре лежат 1200 лир, зарплата водителя за два месяца, которые вы мне заплатили. В посылке вы еще найдете скромный подарок – напоминание обо мне. Я ухожу с болью в сердце, постоянно думая о вас. Нежно целую ваши руки. Ваш Раймондо Т.».

Лина Кавальери, конец 1890-х годов

В пакете лежали указанные деньги и драгоценный камень. Вы не представляете, как я была поражена: герцог Раймондо ди Т., старший сын одной из самых древних и благородных сицилийских семей, был героем этого удивительного приключения, которое, должна честно признаться, произвело на меня сильное впечатление. Я бережно храню его письмо и драгоценный камень, вызывающий восхищение знатоков во всем мире. Напрасно я пыталась поговорить со своим странным водителем. Некоторые друзья из Палермо хорошо его знали, но он уехал в Австралию, а несколько лет спустя мы узнали о его смерти. В моих воспоминаниях Раймондо ди Т. занимает место, предназначенное для очень немногих: будучи жертвой своего идеализма, он отдал все, ничего не прося, и пожертвовал всем, ничего не ожидая. Этот нежный эпизод я вспоминаю с благодарностью, это ностальгическое воспоминание о моей беззаботной юности, о неизведанной чистой любви.

Россия. В небольшом прямоугольнике окна поезда, на три четверти прикрытом занавеской, передо мною представала природа во всех своих возвышенных проявлениях. Поезд непреодолимо вез меня в новый мир, и казалось, что первые лучи дня материализовались в великолепный рассвет моей жизни. Белый, белый, белый снег. То тут, то там онемевшее и изможденное деревце на белом неподвижном пространстве, одинокий скелет на бесконечном смертном одре! С первым бледным лучом солнца на туманном жемчужно-сером фоне появляются розовые отблески. Вокруг тишина, запустение, бесконечность. Локомотив хрипло шипит. Снег, снег, снег. Ни одного следа. Телеграфные столбы застряли на четких расстояниях, бросали вызов морозу, заблудившись в недавно покинутой ночи, и рассекали панораму короткими отчетливыми эпизодами. В купе холодно, и становилось еще холоднее, глядя на морозную стужу за окном, за которым промелькнула одинокая и заблудшая лохматая собака. Огонь в нашем локомотиве, пожиравший его недра и мощно устремлявшийся к небу, мог бы придать теплоту и цвет воздуху, но он распадался на несколько неопределенных цветов, которых нет ни в одной палитре, и фантастическим сиянием отражался на льду, стирая с горизонта бледно-серую белизну прямо перед моим взором и переливаясь нежными оттенками. Неподвижно застыв в своей холодной постели, устремив взор в бесконечность, я без слов поклонялась богу вечной гармонии в этом ледяном царстве. Это мой первый рассвет в Святой Руси Великой. На коротких остановках с почти кинематографической скоростью мы замечали фигуры живых людей, закутанных в мех, – скульптуры, разбросанные на бесконечной железной дороге на пути в город русского царя.

Я приехала в Петербург. Потребовались бы целые тома, чтобы в деталях описать Россию того времени. Прежде всего, потребуется перо Льва Толстого… и бесконечность, чтобы ощущение было полным. Петербург стал для меня успешным началом моей карьеры на эстраде, официальным вступлением в элегантный мир, первой реализацией моей мечты стать оперной певицей. Выступая в театре «Крестовский остров», я добилась настоящего триумфа. У русских всегда было особое пристрастие к итальянским артистам, и у меня появилось много поклонников в элегантном мире столицы, которые заполняли театр каждый вечер. Среди них первое место занимал полковник Павловский, вежливый и преданный, именно ему я обязана знакомством со своим первым мужем. Я не могла впервые по-настоящему полюбить простым и естественным образом, судьбе было угодно, чтобы это тоже добавилось к остальным странностям моей жизни.

В тот вечер было очень холодно, термометр опустился до -25°, и меховое манто не могло согреть мое тело, одетое в платье с глубоким декольте. Я присутствовала на обеде в роскошном Павловском дворце. Прекрасная еда и вкусные вина, особенно необходимые в холодные вечера, что вызвало обильное возлияние у мужской части гостей. Длинная вереница элегантных офицеров в роскошных мундирах императорской гвардии и казаков, шутки в адрес одного из них, кто принес жертву Вакху больше, чем другие. В него летели острые стрелы, выпущенные его товарищами. Это был красивый молодой блондин с большими миндалевидными голубыми глазами в обрамлении очень длинных ресниц. Когда он улыбался, безупречные белые зубы соблазнительно подчеркивали губы, украшенные маленькими коричневыми усиками. Высокий, худой, элегантный, в его движениях была видна гармония, характерная для настоящих джентльменов. И действительно, Александр Владимирович Барятинский, адъютант герцога Евгения Лейхтенбергского, был наследником и потомком очень знатного рода, который на протяжении столетий хвастался великолепной королевской короной. Он говорил мало, был очень умен и разносторонне образован.

«Такой я была в России…»

Александр Владимирович Барятинский, конец 1890-х годов

В тот вечер в доме Павловских лейтенант Барятинский был единственным, кто не ухаживал за мною, хотя был очень вежлив, а смотрел на меня своими ясными голубыми глазами, в которых угадывалась детская душа и необычайная доброта. После обеда начались танцы, и я с удовольствием танцевала, потому что всегда испытывала страсть к искусству Терпсихоры. Барятинский не танцевал! Он сел у окна и рассеянно читал какие-то журналы, перемежая чтение несколькими глотками вина. Вдруг я увидела, как лейтенант, кого я ни на минуту не упускала из виду во время танца, побледнел и упал в кресло без сознания. Музыка стихла, и все бросились к нему. Находившийся среди гостей врач осмотрел его и объяснил это пороком сердца, которому Барятинский был подвержен. Принесли немного соли и ликера, и вскоре после этого больной очнулся на кровати в комнате во дворце, куда его унесли на руках. Из-за искреннего сочувствия я последовала за лейтенантом в комнату и, когда он очнулся, оказалась у его постели вместе с доктором и двумя офицерами. Он открыл глаза, странно на меня посмотрел и, не обращая внимания на других, произнес несколько слов, которые я отчетливо помню, как будто они прозвучали вчера: «Вы?! Спасибо. Это шутки моего сердца». Он нежно на меня посмотрел, встал, послал за своими санями и, поддерживаемый двумя друзьями, покинул вечеринку. Перед отъездом он сказал мне несколько слов тихим голосом, будто слова утонули в снегу.

Через месяц в очаровательной часовне православный священник благословил нашу свадьбу с Александром Барятинским. Саша (так его называли родители) возложил мне на голову княжескую корону, и я добровольно принесла себя в жертву любви.

Как это часто бывает, корона на моей голове сделала меня знаменитой. Я уже не была просто Линой Кавальери, итальянской звездочкой, красивой, обаятельной и со многими другими превосходными степенями, какими был перегружен словарь моих поклонников. Теперь же я стала роковой женщиной, которой удалось влюбить в себя русского князя, выйти за него замуж и стать… принцессой. Очевидно, это один из странных и необъяснимых феноменов психологии толпы. Благородный титул, как волшебная мантия, опустился на мою прошлую жизнь, придал очарование тому, что было обычным, и оправдывал то, что нелегко оправдать. Прекрасной Линочкой, как меня называли, всегда восхищались, творческие достижения стали исключительно чудесными. Это было мнение большинства, но не мое.

Я распрощалась с Варьете, и в моей голове затаилась заветная мечта. Случай снова оказался для меня благоприятным. Я вращалась в художественной среде, которая в Петербурге была очень многочисленной. Моя великолепная квартира, многочисленные слуги, богатый фарфор и изысканное серебро часто были к услугам мировых знаменитостей искусства. Это были гости бывшей певицы Лины Кавальери, а ныне княгини Барятинской. Но при этом я всегда мысленно возвращалась в наш маленький бедный домик на улице Наполеона III, где страдала от холода и голода. Хвастаясь великолепными драгоценностями, я вспоминала позолоченное серебряное кольцо, которое подарил мне отец на Рождество.