Чтение онлайн

Все эти слова раздирали сердце сьера дю Бюисона, как удары кинжала. При каждом предложении Франсиона он оборачивался к самому верному из своих лакеев и шептал ему:

— Герен, Герен, какое бесцеремонное обращение у этого человека!

По окончании ужина он проводил Франсиона до опочивальни и отвел помещение всем его слугам; затем он отправился к своей жене, которую не показал гостю, полагая, что она уже давно находится в объятиях сна. Застав ее бодрствующей, он рассказал ей о вновь открытом им родстве и как дорого оно уже ему обошлось.

— Ах, голубка моя, — добавил он, — я, право, не знаю, что это за чертов маркиз, но он самый наглый человек, какого мне приходилось встречать. По его фамильярному обращению можно подумать, что он мне родной брат и всю жизнь отсюда не выходил. Он высказывает свои желания и требует, чтобы их выполняли. Все, что ему здесь не по вкусу, необходимо тотчас же изменить. Он вводит меня в излишние расходы и распоряжается моими лакеями так, словно я дал ему власть над ними. Если он останется здесь дольше, то я боюсь, как бы ему не вздумалось стать полным хозяином и в конце концов выгнать нас из дому.

— Какая вам корысть от такого знакомства? — отвечала жена. — Зачем вы позволили ему остаться? Я не сомневаюсь, что это какой-нибудь любитель поживиться на чужой счет; он, вероятно, забрался сюда, чтоб нас обокрасть.

— Если б вы видели, какая у него пристойная наружность, то не возымели бы такого мнения, — сказал скупец. — Его свита состоит из приближенного дворянина и лакеев, одетых по придворной моде. Вся эта пышность скроена не наспех, как у людей, которые сразу вздумали прикинуться вельможами, чтоб осуществить какую-нибудь преступную затею. Тем не менее я не позволю ему пробыть здесь больше одной ночи, будь он мне хоть раздвоюродным братом. Мне ничего не Прибавится, если люди узнают о том, что он прожил у нас долго и что я с ним в родстве: напротив, значительная часть моего имущества пойдет прахом. Побольше прибыли и поменьше почета — таков девиз моего отца. От кровного родства с маркизом еще не наживешь палат каменных; но как бы то ни было, а я не стану ему более близким родственником оттого, что угостил его хорошо, как не сделаюсь ему более дальним, если угощу плохо. Конечно, я не посмею выставить его отсюда взашей, но прибегну для этого к более мягкому способу; так, чтоб он не мог на меня досадовать. Завтра же скажу, что у меня крупная тяжба, требующая моего присутствия в городе; а вы притворитесь еще более больной, чем на самом деле, и когда у вас попросят каких-нибудь припасов для него, то прикиньтесь, будто вы бредите и вовсе перестали соображать; увидав, что мое отсутствие затягивается и что ни я, ни вы не составляем ему компании, он непременно будет вынужден уехать. Но надо строжайше наказать слугам, чтоб они не позволили ему увести наших лошадей, как он, по-видимому, собирается.

Госпожа дю Бюисон одобрила доводы и намерения своего супруга, который, покинув ее, отправился спать в другую горницу.

Тем временем их дочь, за коей ухаживал один красивый молодой дворянин, оповестила его письмом, что представляется отличный случай осуществить их желания, так как мать ее больна и не будет следить за ней с обычной бдительностью, а кроме того, в доме царит суматоха по случаю приезда некоего вельможи, который у них пристал. Любовник действительно явился, причем ему очень повезло, ибо один из челядинцев замка, повстречавшись с ним, принял его по росту за дворянина из свиты Франсиона. Красавица укрылась с ним в горнице, помещавшейся между покоями мнимого маркиза и се отца. Любовная война пришлась им весьма по сердцу, и они' возобновляли ее всякий раз, как только позволяли силы. Постель так дрожала под ними, что шум этот мог долететь до почтенного родителя. В продолжение всей ночи дю Бюисону не удалось сомкнуть глаз:

слишком много тревог обуревало его душу. Он не переставал думать о словах своей жены, и иногда подозрения терзали его так сильно, что он уже почитал Франсиона за вора, собирающегося дочиста ограбить его дом.

«Завтра же не премину послать за начальником объездной команды и всеми его стражниками, чтоб забрали они сего благоприятеля, — размышлял дю Бюисон и порыве волнения, — он попадется, как воробей в силки. Но боже мой, не глупо ли воображать, что я сумею перехитрить эту продувную бестию: он, может статься, успел уже сделать свое дело и удрал. Горе мне! Я разорен и не знаю, чем себе помочь».

Когда сьер дю Бюисон подходил к концу сих размышлений, дочка и верный ее рыцарь, увлекшись объятиями, принялись так усердно трясти свое ложе, что треск этот долетел до него. Он не знал, что дочь ночует рядом, ибо нарочито отвел эту горницу камердинеру Франсиона, исполнявшему при нем роль приближенного дворянина, а так как там стоял сундук, в коем хранились лучшие его наряды, то, услыхав шум, он подумал, не принялись ли гости взламывать или отпирать это хранилище, чтоб его пообчистить. Он стал внимательно прислушиваться, но тут все стихло. Тогда, не знаю уж в силу какого хода фантазии, он отбросил прежние мысли и обвинил себя в излишней подозрительности; сочтя все это за игру воображения, он внутренне обозвал себя дурным человеком за то, что счел именитого вельможу мазуриком.

Тем не менее он не смог вкусить покоя и, выйдя тихонько из своей горницы, пошел взглянуть, заперты ли двери замка и ночуют ли все дома. Однако, очутившись во дворе, он, несмотря ни на что, испытал тысячи всяких страхов: сперва ему показалось, будто какие-то люди спускаются из окна, и он то и дело оборачивался, чтоб посмотреть, нет ли позади какого-нибудь человека, покушающегося его убить. Под конец всех концов, признав, что разум его впал в заблуждение, он пустился в обратный путь, но, придя в свою горницу, услыхал прежний шум. Убедившись тогда, что он вовсе не обманулся и что ему не померещилось, дю Бюисон прильнул к стенке и принялся тщательно прислушиваться, желая узнать, какие дела творятся в соседнем покое. Юный полюбовник, будучи весьма игривого нрава, говорил в то время своей даме:

— Да-с, существует ли на свете такое препятствие которого бы настойчивость была не в силах преодолеть Я нашел способ отпереть то, что было заперто крепко накрепко: теперь уже поддастся и все остальное.

Когда человек, исполненный самомнения, услышит какие-нибудь двусмысленные слова, то он толкует их в свою пользу; тот же, кто мнит себя предметом всеобщей ненависти, относит все себе в ущерб и в поношение. Таким образом, людская фантазия приспособляется к наклонностям и рисует нам обычно те предметы, которых мы боимся или жаждем. Сие особливо касается скупцов: не успеют они заметить, как двое беседуют между собой, так сейчас же воображают, что те сговариваются похитить их добро.

Сьер дю Бюисон, величайший из всех земных скаредов, отличался этим похвальным нравом, а потому, услыхав слова полюбовника своей дочери, объяснил их соответственно питаемым им подозрениям. Он тотчас же решил, что кто-то силится взломать его скрыню, и гнев окончательно овладел его душой, когда молодой дворянин произнес следующее:

— Впредь мне уже нечего печалиться: я завладел самой драгоценной вещью, какая здесь хранилась. Но мы забыли, что день понемногу приближается: боюсь, как бы меня не застали с поличным, если я тотчас же не удалюсь. Ах, господи, удастся ли мне перелезть через стену? Право, не знаю.

«Честное слово, твоя правда, — говорил про себя сьер дю Бюисон, — ты действительно завладел лучшей пещью в моем доме, раз взял то, что я запер в своей скрыне; но не думай, тебе не удастся это унести: ты сейчас нарвешься у меня на помеху».

Предприняв тогда отважное решение, он взял шпагу и направился к горнице, где попытался высадить дверь ударом ноги. Франсион, проспавший всю ночь, как убитый, и не слыхавший скрипа постели, вскочил при этом шуме и вышел, чтоб осведомиться о причине. Узнав по голосу дю Бюисона, он спросил, что его так рассердило.

— Помилуйте, — отвечал тот, — есть от чего выйти из себя. Там внутри находится кто-то из ваших служи-клей и взламывает мой сундук.

— Не думаю, — возразил Франсион, — я не держу людей, которых не считаю честными. Впрочем, посмотрим; быть может, вы правы; тогда я сам произведу экзекуцию и такую, от которой им не поздоровится.

Пока Франсион говорил эти слова, хозяин кликнул лакея, и тот принес свечу, а дочь, спрятавшая тем временем своего ласкателя под постелью, накинула юбку и отперла дверь, протирая глаза, словно только что проснулась. Отец удивляется, почему она оказалась там, и спрашивает, не слыхала ли она шума в своей горнице. Дочь отрицает; тем не менее он ищет повсюду и наконец заглядывает под постель, где видит ее соратника и узнает в нем своего соседа. Он скорее Подумал бы, что тот собирался похитить пожитки, находившиеся в скрыне, нежели честь его дочери, если бы молодой человек не открыл своих намерений, сочтя это необходимым.