Чтение онлайн

Под картиной в кресле за столом сидел довольно неприятного вида человек лет сорока, в форме генерала НКВД, правда, без погон, но в высокой папахе, и улыбался хитрой, ужасно наглой улыбкой.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— Присаживайтесь, — официальным тоном сказал этот в папахе и указал на пол.

Я взял один из стоявших возле стены стульев (не на пол же садиться) и, поставив его перед столом, сел. Стул тотчас с треском развалился подо мной, и я, резко раскинув руки, все-таки оказался на полу, как и с самого начала было мне предложено. Однако то, что я увидел под столом, заставило меня забыть обо всем на свете, даже о боли. Ведь мало того, что эти мерзавцы в сапогах отбили мне всю задницу, тут еще эта дурацкая шутка со стулом. Так вот: из-под стола в одной из узких штанин с лампасами торчало огромное, раздвоенное, как у свиньи, копыто!!!

— Ну-с, — начал парнокопытный генерал, пристально глядя на меня, — значит, коньячком балуетесь?

— Бывает, — искренне ответил я, вспомнив прошедший день рождения и Сталина с «Белым аистом».

— Нехорошо-с!

— Чего ж тут нехорошего? Я ж ведь не хулиганю и морду никому не бью?

— Молчать! Слушать меня! Встать! — вдруг заорал он.

— А чего это вы мной командуете?

— Молчать! — беспогонный генерал сорвал с головы папаху и запустил ею в меня. На мгновение я зажмурился, затем, открыв глаза и взглянув на генерала, залился истерическим смехом: к перекошенной злостью роже добавилась абсолютно голая лысина, из которой торчали отвратительные короткие козлиные рога.

— Отставить смех! — задыхаясь от злости, прохрипел рогатый. — Стража! В камеру его!

— Ишь разорался, козел парнокопытный. Да я самого Сталина не испугался, а тебя, урод…

Реплику мою прервал сильный удар чуть ниже лопаток, отчего дыхание мое перехватило и я изогнулся так, что почти встал на «мостик».

«Вот сволочи, — подумал я. — Так ведь и почки опустить можно».

Те же двое садистов выволокли меня из приемной генерала и, настучав мне по разным местам, снова погнали по коридору.

Второй побег под конвоем хоть и имел несколько другой маршрут, но все же мало отличался от первого и особого описания не заслуживает. Минут через пять я уже валялся на холодном полу в полумраке какого-то подвала, а еще минут через семь чьи-то потные руки страстно шарили по моему телу.

Вот уж страх действительно. Я заревел, как затравленный медведь, и, брыкнув обоими ногами, одной из них попал во что-то мягкое.

— Ой! — послышалось в темноте. — Простите, пожалуйста. Я принял вас за женщину…

— Кто здесь?

— Я, — ответила темнота.

— Кто я?

— Это я — Джакомо.

— Какая Джакома?

— Джакомо Казанова.

— «Казанова, Казанова, зови меня так»… А! Казанова, Феллини, — вспомнил я трехчасовой, нудный, но очень красочный итальянский фильм, — знаменитый прелюбодей!

— Ну вот, вы все знаете, — сказал он. — Эх, дьявол! Хоть бы одну женщину…

— Что, давно воздерживаетесь? — сочувственно спросил я.

— Почти двести лет.

— Ого! — Я даже присвистнул.

— Женщины сюда не попадают. Им при жизни достается, а после все прощается.

— Как это? — удивился я. — Ничего не понимаю. Что вы мне все тут голову морочите?

— Как? — удивился в свою очередь мой собеседник. — Вы что, не знаете, где находитесь?

— Понятия не имею!

— И даже не догадываетесь?

— Нет.

Я вдруг вспомнил о спичках. Они должны были быть у меня в кармане. Точно. Достал коробок, чирк… Спичка на полминуты осветила маленькое с низким потолком помещение подвала и сидящего передо мной человека.

Это был он. Точно он — Казанова, каким я запомнил его в фильме. Он тоже внимательно разглядывал меня.

— Так где я?

— Молодой человек, — не отвечая на мой вопрос, многозначительно произнес Казанова. — Вам надо бежать!

— Бежать?.. Вот здорово! Всю жизнь мечтал попасть в тюрьму (несправедливо осужденным или репрессированным), а потом бежать. А как?

Казанова встал, пошарил руками по потолку, уперся в него, потом что-то заскрипело, заскрежетало; я снова зажег спичку: почти над самой его головой в потолке был люк около метра в диаметре, закрытый тяжелой чугунной крышкой, которую мой сосед по камере сдвинул почти на треть. Я тоже уперся в крышку, и она съехала в сторону. Далее я подпрыгнул, уперся обеими руками и выскочил… на мостовую Красной площади. Люком, в котором торчала теперь голова Казановы, оказался обычный смотровой колодец. На улице было уже темно.

— Ну давай, вылезай быстрее! — поторопил я Казанову.

Он как-то грустно усмехнулся, глубоко вздохнул и жалобным, почти плачущим голосом произнес:

— Мне бежать некуда. Это навечно. Помоги лучше крышку закрыть.

— Ну как знаешь, — ответил я, задвигая крышку на место. — Черт вас тут разберет!

«Так, куда теперь? — задумался я. — Может, метро еще не закрыто? Скорее туда!»

Я побежал к «Площади Ногина», но, сделав несколько шагов, остановился в недоумении: на том самом месте, где я вылез из колодца, насколько я помнил, всегда стоял храм Василия Блаженного! Я огляделся кругом. Все было как обычно — Кремль, гостиница, музей, но храма не было на месте!

«Вот к чему приводит чрезмерная доза алкоголя!» — решил я и продолжил свой путь к метро.

Спускаясь в переход, я вдруг почувствовал какой-то отвратительный болотно-земляной запах. Лестница показалась мне слишком длинной, но, учитывая свое состояние, я решил не обращать внимания и спускаться дальше, тем более что внизу отчетливо слышался шум двигателей. Пробежав еще ступеней пятьдесят, я наконец очутился на ровной поверхности, но, оглядевшись в полумраке, с ужасом понял, что нахожусь вовсе не на платформе метро, а прямо в тоннеле!

«Вот черт! — выругался я. — Видимо, спускался не по той лестнице и угодил прямо на пути! Того и гляди током шарахнет!» Я испуганно повернул назад, но лестницы позади не было.

Вместо нее при усиливающемся рыке моторов я увидел яркий прожектор приближавшегося поезда.

«Это конец! — промелькнуло в моей голове. — Еще секунда, и меня раздавит в лепешку!»

Однако поезд приближался довольно медленно. Прожектор как-то странно покачивался то вправо, то влево, а нарастающий шум по мере приближения стал несколько отличаться от обычного механического. Прошло еще несколько минут, прежде чем я начал отчетливо разбирать черты ужасного, рычащего одноглазого зверя, идущего прямо на меня. С виду он походил на огромного кота, однако, как я уже сказал, глаз у него был один, из зрачка выходил яркий, мертвенно-леденящий свет, шкура была совершенно лысая, бледно-серого цвета, и на ней было вытатуировано множество надписей. Несколько из них я успел прочитать, но при дамах их произнести не решусь: это была самая обычная матерщина. Ноги мои вросли в землю. Еще мгновение, и я смотрел в ужасную, кривозубую, извергающую потоки слюны пасть. Одноглазый кот поднял огромную когтистую лапу, и я почувствовал, как пять острых когтей-ножей вонзились мне в грудь. Перед глазами все закружилось, меня тряхнуло раз, другой, и дух мой с легкостью устремился ввысь, оставляя тело на растерзание хищному одноглазому чудовищу… — Алеша замолчал, чтобы передохнуть.

Все слушали его с небывалым интересом и напряжением. Спустя минуту он продолжал:

— Но это далеко еще не конец. Некоторое время я (точнее, мое сознание, ибо тело я оставил внизу) летел вверх в полной темноте. Затем я отчетливо помню, как в залитой электрическим светом Леночкиной комнате принял горизонтальное положение, отяжелел, помню лица каких-то незнакомых людей, радостный возглас: «кажись ожил!»; последующую за этим ужасную тряску и запах бензина. Затем тряска повторилась, я влетел в незнакомое мне помещение, где, пролежав под ужасно ярким светом висевшего высоко надо мною прожектора некоторое время и несколько раз перевернувшись, снова обрел невесомость и устремился туда, откуда исходил свет… Я летел в узком световом тоннеле, и чем выше я поднимался, тем мягче и теплее становился исходящий неведомо откуда свет. Перед глазами мелькали странные видения, они были так причудливы и разнообразны, что ничего конкретного из увиденного я сейчас вспомнить не могу. Времени прошло не так уж много; возможно, картины эти еще восстановятся в моей памяти, и тогда об этом я вам обязательно расскажу. А пока могу изложить лишь то, что вот уже который день незабываемо проносится у меня перед глазами.