Чтение онлайн

Она снова умолкла и отвела глаза. Несколько минут они ехали в тишине. За окошком сгустились сумерки. В карете стало совсем темно.

— Здесь есть автономное электричество, — тихо сказала графиня. — Хотите, я зажгу свет?

— Нет, — отозвался писатель. — Если можно, пусть лучше все останется так.

— Хотите, чтобы я продолжала?

— Кажется, вы затронули нечто, о чем вам не хочется говорить.

— Да нет. Об этом и раньше всем было известно, — вздохнув, сказала графиня. — В жизни никогда не бывает все ровно и гладко. Граф Урманчеев — мой муж — был очень тяжело болен. Он страдал эпилепсией. Наверное, это самая ужасная болезнь, которая существует в мире. Припадки повторялись не часто. Но когда они наступали, дом наш превращался в кромешный ад. Когда приближался приступ, муж мой менялся до неузнаваемости. Лицо его чудовищно искажалось. Он становился агрессивен и страшен и совершенно терял самоконтроль. Он не узнавал никого и сокрушал все, что видел перед собой. В таком состоянии он был способен на самые кошмарные вещи. Он был способен убить, растерзать человека. Это был настоящий кошмар. После каждого его припадка у нас в доме менялись слуги. Один раз, увидев его в таком состоянии, люди уже не решались работать у нас. Если бы вы его видели в эти минуты! Дважды он избивал меня до полусмерти. Один раз едва не изрезал меня ножом. Он был уже готов это сделать, но вовремя начались судороги… Вы когда-нибудь видели, как бьется в припадке эпилептик?

— Да, и не раз. Это ужасно. И вы не боялись с ним жить?

— Еще как боялась.

— И вы не хотели оставить его?

— Не могла. Когда начинались судороги, он весь разбивался в кровь. Иногда это длилось более часа. Затем он затихал, долго был без сознания. Когда припадок кончался, он становился болезненным и совсем слабым, точно грудной ребенок. Но проходила неделя-другая, он поднимался на ноги и вновь был таким же крепким, как прежде. Затем, несколько месяцев до следующего приступа, мы снова жили спокойно и хорошо. Вы слушаете меня?

— Да, — задумчиво произнес писатель. — Наверное, он сильно страдал.

— Он был очень мужественный человек. С виду он почти все время был весел и спокоен. Но я знала, что муж очень тяжело переживает свою болезнь. Конечно, привыкнуть к такому невозможно…

— Как умер ваш муж? — почти не скрывая своего наивного любопытства, спросил писатель.

— Это случилось чуть больше года назад, — невозмутимо сказала графиня. — В этот день мы расстались с ним утром. Внешне все было нормально. У меня скопились различные незначительные дела, кажется, в какой-то больнице. Я отсутствовала весь день, а когда вернулась, он был уже мертв. Слуга нашел его в комнате с тонким ремнем вокруг шеи. Очевидно, днем начался внезапный приступ болезни. В этот день он покончил с собой…

Она помолчала еще немного, затем сказала с оттенком досады в голосе:

— Вот, в общем, и вся история. Наверное, вы хотите знать больше, но беда моя в том, что я совсем не умею рассказывать. Впрочем, главное вы услышали. Все остальное — обыкновенная жизнь.

«Какая удивительная история, — подумал Алексей Борисович. — И это двадцать лет жизни! Неужели ей нечего больше мне рассказать?»

— А как же ваш сын? — вдруг спросил он. — Почему вы ничего не сказали о нем?

— Мой сын? — удивленно повторила она, и внезапное волнение услышал он в ее голосе.

— С ним все хорошо. Он учится, будущий медик. Его нет дома. Он уехал сейчас.

Карета остановилась.

— Мы возле дома, сударыня, — послышался голос кучера. — Еще поедем куда, или изволите выходить?

— На сегодня довольно. Спасибо, Матвей, — сказала графиня.

Дверца кареты отворилась. Кучер помог госпоже спуститься.

Алексей Борисович тоже сошел на асфальт.

— Ну вот, я возле дома, — сказала графиня, и писатель услышал, как задрожал ее голос. — Вы были очень любезны. Спасибо за то, что проводили меня.

— Я искренне рад был снова встретиться с вами. Воистину незабываемый вечер.

— И такой короткий… Я бы могла пригласить вас к себе, но уже поздно… К тому же я дома одна… Только слуги…

— Да, да. Уже поздно, — теряясь, ответил он. — Я еще буду в Москве. Мы можем увидеться в другой раз.

— Конечно. В другой раз… Впрочем… Вы бы могли зайти на минуту. Вы… Вы спрашивали про моего сына. Его сейчас нет. Я бы хотела показать вам его портрет. Его сделал один довольно известный художник. Получилось неплохо. Хотя Виталику — так зовут моего сына — не понравилось что-то. Я хотела бы, чтобы вы взглянули. А после Матвей вас отвезет.

— Хорошо, — согласился писатель. — Я зайду совсем ненадолго. Мне бы тоже хотелось увидеть вашего сына. Должно быть это прекрасный юноша. Он, наверное, очень похож на вас.

— Не знаю, — вздохнув, сказала графиня.

Она повернулась к двери, и слуга, стоявший здесь же, открыл ее перед ними.

Писатель проследовал в дом. Они прошли сквозь большую, похожую на парадную залу прихожую, поднялись по мраморной лестнице и очутились вскоре в совсем небольшой комнате на втором этаже. Графиня сама зажгла свет.

— Вот он, мой Виталик. Виталий Урманчеев. Мой единственный сын, — сказала она.

Эльвира Владимировна стояла перед огромным портретом, с которого смотрел на нее уже известный писателю Борину молодой человек с очень знакомыми глазами и ничем более неприметным лицом.

— Но ведь это же… — испуганно произнес Алексей Борисович.

— Что с вами? — спросила графиня.

Писатель отер со лба пот.

— Ведь это же он, — шепотом повторил Борин.

— Алексей! — вдруг в каком-то исступлении воскликнула Эльвира Владимировна.

— Вы?.. — повернулся и взглянул на нее писатель.

— Я люблю вас! Я люблю вас еще сильнее, чем раньше! Я не знаю, что происходит со мной! Но… Алексей! Едва я увидела вас тогда, на улице!.. Вы шли с какой-то молоденькой девушкой! Поверьте, это произошло совершенно случайно! Но с той самой минуты что-то случилось со мной! Жизнь моя изменилась!.. Наверное, это смешно, но это правда! Я действительно люблю вас!

— Но ведь это же он! Он! — снова взглянув на портрет, закричал писатель. — Это же он! Убийца! Маньяк!

— Господи, что вы говорите, — испуганно отшатнулась графиня.

— Этот человек — убийца! Я узнал его! Это лицо я видел тогда в темноте!

— Нет! — закричала графиня. — Нет! Этого не может быть! Я не хочу вас слушать! Господи, что это? Вы сумасшедший! Мне говорили, что вы сумасшедший!

— Это он! Он! Он! — снова в исступлении закричал Алексей Борисович, выбежал из комнаты и бросился по лестнице вниз.

Примерно через два часа после описанной выше сцены в квартире писателя Борина зазвонил телефон. Он звонил очень долго и настойчиво, пока наконец Алексей Борисович не очнулся от своих мыслей и не решился к нему подойти.

— Я слушаю, — почти спокойно произнес он.

— Это я, Алексей, — послышался в трубке голос Вадима Никитовича Прыгунова.

— Я слушаю тебя, Вадим.

— Ну, как спектакль? — с неприятной насмешкой спросил Прыгунов.

— Хороший. Спасибо тебе.

— Судя по голосу, ты не в особом восторге.

— Да нет… Все нормально. Все в порядке, Вадим.

— С трудом верится.

— У тебя что-то случилось? Ты злишься? Отчего ты так говоришь со мной?

— Я? С чего мне злиться? Тебе это показалось, писатель. У меня ведь тоже все в порядке, дружище. Ладно, слушай. Сегодня днем в аэропорту задержан человек, очень похожий на того, которого ты описал. Ты слышишь меня?