Чтение онлайн

Помню, стою я в «Сайгоне», облокотившись о длинный стол, который идет вдоль Владимирского проспекта. Какой-то художник подходит ко мне, улыбаясь:

– Привет! Знаешь, на кого ты похожа? На решетку у Летнего сада. Хочешь, напишу твой портрет. Прямо здесь и сейчас, – предлагает парень, играя словами. Он находит повод познакомиться. Но я не знаю, радоваться этому или нет.

– Ну почему же, на решетку? – спрашиваю я, чтоб оттянуть момент ответа на предложение.

– В тебе есть готика и изысканность, и что-то причудливое, и что-то непростое, – говорит парень. – Ой, посмотри! Вон туда-туда! – восклицает художник и показывает мне на парней в джинсах, с длинными волосами. Они пристраиваются за соседний стол пить кофе. По «Сайгону» проносится легкий вздох восхищения. – Это группа «Санкт-Петербург».

– Где будут играть? – спрашиваю я с придыханием.

– Подожди, сейчас будет известно, – отвечает художник. – Где-нибудь в пригородах, в каком-нибудь зачуханном ДК. Ну как обычно. В Токсово, Калгари, Сланцах…

Вопрос знакомства решается сам собой. Я не могу упустить концерт. А сейчас, вспоминая тот случай, я думаю: как странно, тогда в Ленинграде 70-х модной была группа «Санкт-Петербург», название казалось очень смелым. А сегодня в Санкт-Петербурге первых десятилетий нулевых бешено популярна рок-группировка «Ленинград». Мир изменился, и рок тоже изменился. Я в нулевые схожу с ума от группы «Resonance», которые исполняют рок на струнных инструментах, рок-музыканты играют вместе с симфоническим оркестром. Сказала бы я тогда об этом в «Сайгоне»! Меня бы перестали там принимать.

В 70-х я выбрала себе такой стиль одежды: кожаная юбка, кожаные украшения и прическа каре с немного подвитыми волосами. Да, я еще носила сильно начесанные и немного взлохмаченные волосы. Как все рокеры и приближенные к ним личности. Я увлекалась записями рок-концертов на бобины и подолгу слушала их в своей комнате на Марата на магнитофоне «Весна». Это был момент высшей гармонии: дом на Марата – рок из магнитофона – и арка, в которую был виден большой заманчивый город, сквер с хиппующими деревьями.

Благодаря моим усилиям по культурному самосовершенствованию, мне кажется, я изменилась в лучшую сторону – теперь я могла подолгу говорить о музыке, книгах и кино. Но для многих однокурсников я оставалась просто отличницей, и, может быть, даже «книжным червем».

***

О кафе и ресторанах. Если я скажу, что мы любили ходить в кафе и рестораны, когда были студентами, это значит, ничего не скажу. В кафе и ресторанах вообще проходила наша жизнь после лекций – там мы встречались, чтобы поболтать на общефилософские темы, назначали важные встречи и свидания, отмечали сдачу экзаменов, сессии, удачные статьи, брали интервью у героев наших репортажей. Имелось несколько знаковых мест встреч, которые были крайне популярны среди молодежи.

Первое кафе – «Сфинкс». Оно находилось в глубине Васильевского острова, почти на равном расстоянии от факультета журналистики и Академии художеств. Каменные сфинксы стояли на берегу Невы, деятели искусств считали их своим оберегом. Больше всего среди посетителей «Сфинкса» встречалось журналистов и художников. В кафе было всегда уютно, шумно. Играл меломан с известными музыкальными композициями. Завсегдатаи сравнивали это кафе с Клозери де Лила, Ротондой и Бродячей Собакой. Поэзо-вечеров здесь, правда, не устраивали, а вот небольшие выставки иногда бывали. Часто я наблюдала, как молодые Ван Гоги и Дюреры рисовали автопортреты или портреты красивых посетительниц кафе. Некоторые позеры делали это прямо на салфетках.

Однажды целый вечер в теплом, прокуренном зальчике кафе мы все вместе не сговариваясь слушали новый концерт Элтона Джона. Кельнерша Рая ругала нас за то, что мы курим «Фениксы», «Столичные» и даже «Лайки». Это были времена, когда выпить эспрессо с сигаретой в конце рабочего дня было любимейшим наслаждением и образом жизни. Рая концептуально была не против курения, она была против дешевого табака. Никто не знал, что девушка, которая сидела рядом со мной в таком же пестром шарфе как у Кирхнера и курила «Кент», была англичанкой, подругой детства Элтона Джона. Это было почти невероятно и слабо похоже на правду. Поэтому об этом мы с Джулией молчали, покуривая «Кент». Англичанка всех угостила сигаретами, которых в Питере было не достать. Джулия приехала стажироваться в наш университет, а познакомились мы в общежитии, на славной вечеринке.

Мы иногда приходили в «Сфинкс» впятером, мы сами называли себя «золотой пятеркой», нас было пятеро – девочек-медалисток: я, Ниночка Алпатова, Вита Дорошенко, Галя Фонарева и Ира Черноловская. Мы все очень старались друг перед другом блеснуть своими знаниями. И сами себя называли интеллектуалками.

– Девочки, смею доложить вам, я недавно прочла Золя, – сказала Галя Фонарева. Она была миниатюрной девочкой в очках, настоящей отличницей. И говорила очень убедительно, с нажимом на слова. – Он написал: только через журналистику можно прийти к истинному, глубокому пониманию жизни.

Мы все сидели и восхищенно смотрели на Галю. Я хотела сказать: «Ух ты!». Но не сказала, потому что это было плебейское выражение, пятерка бы меня не одобрила. У нас были приняты такие выражения, как-то: «позвольте вам сказать», «смею вас уведомить», «премного благодарен», «честь имею» и др. Правильнее было бы выразиться, что мы старались себя так вести, но время от времени «скатывались» на привычный стиль общения. Все-таки ЛГУ им. А.А. Жданова не Кембридж. А мы были не аристократами, а разночинцами.

– Господа журналисты, – обратилась ко всем Ира Черноловская. – Один француз заметил: газеты – бордели мысли. Мы можем сейчас обсудить эту фразу.

– Чапа, – сказала Галя, обращаясь ко мне. – Озвучь эту фразу на семинаре профессору Смирнову. Он будет премного благодарен тебе.

Совсем забыла сообщить, Чапа – это была моя студенческая кличка. Я не помню, кто и когда меня назвал этим славным именем в первый раз, но в итоге так называл меня весь курс. Так вот, Галя пошутила про Смирнова, кроме того, она читала Золя, и все смотрели на нее с уважением. А мне очень хотелось продекламировать что-нибудь умное, какую-нибудь выдержку из великих, но ничего, как назло, не могла вспомнить. Закон подлости. И вдруг меня осенило! Я же на днях вместе с Дюком (тот самый в кожаной куртке из Джазового клуба) прошвырнулась по книжно-виниловому раскладу и купила диск Элтона Джона, диск Ролинг Стоунз и книгу Зигмунда Фрейда на английском языке. У нас в университете Фрейда не преподавали.

И я сказала громко, так, чтоб меня услышал весь богемный «пипл» в Сфинксе.

– Я вчера купила книгу Зигмунда Фрейда на английском языке, всю ночь читала, называется – Three Essays on the Theory of Sexuality.

Ставки мои в Сфинксе резко подскочили. Это был полный успех. Завсегдатаи оглянулись и внимательно, с интересом посмотрели на меня. Кое-кто даже предложил мне устроить в кафе громкую читку классика психоанализа, тем более что тема влияния сексуальности на творчество всех очень волновала.

Бар «Сайгон» был самым продвинутым в Питере. Туда я приходила не так часто, как в Сфинкс. Но в Сайгоне водились настоящие рок-музыканты, они вовсю давали концерты в андерграунде. Мне нравилось, что в Сайгоне человек ценился не по размеру кошелька (там такие разговоры даже не возникали), не по внешности – в этом отношении рокеры очень демократичные люди. Здесь человека воспринимали только по его креативным качествам. Хотя нет, тогда такого слова не было – «креативность», скажем так – творчество, чувство стиля, общительность, умение проявлять свою личность – вот, что ценилось у сайгонской публики.