Чтение онлайн

Нет, только не это… Не надо так делать! Но трусы уж точно не надо снимать, нет!! Послушался. Я стою в предбаннике в одних трусах, закрыв грудь руками. Что он себе позволяет, в конце концов?! Ему, вероятно, мамочка так объяснила процесс ухаживания, или выхаживания зашибленных следственным изолятором девушек. Интересно, он понимает по губам? Резко дергаю его за руку и говорю, показывая пальцем на свой рот:

– Не надо меня раздевать, я сама! – и обнаруживаю, что ору и жестикулирую.

Мужчина протягивает руку и нежнейше захватывает пальцами мои губы. Потискав их немного, опускает пальцы на подбородок, потом ниже, надавливает указательным пальцем на впадинку внизу шеи. Ноги мои слабеют, в слабом свете лампы я вижу, как краснеет у него лицо. Когда он убрал палец с шеи, меня как будто отключили, я почувствовала, что падаю. Не упала. Меня несут вниз головой в следующее помещение. Я даже не пытаюсь найти объяснение накатившему на меня инфантилизму, я приготовилась уже сказать кое-что, но поняла, что, пока вишу вниз головой, он все равно не видит моих губ, да и что тут можно сказать!.. когда тебя сажают в корыто с водой!

Устраиваюсь поудобней, укладываю голову, свешиваю ноги наружу. Что?… А, трусики. Ладно, снять так снять. Я показываю пальцем на его широченные холщовые штаны. Он молча кивает и стаскивает их, бросает в угол. Сюрприз: он без трусов. А Лора уверена, что таких великолепных самцов можно уговорить только с двумя бутылками. Ничего подобного, достаточно побегать по двору в холодную ночь поздней осенью в одних трусах и рубашке. Интересно, как на него, сына природы, действует забой скота? По крайней мере в данный момент особого эротического возбуждения не наблюдается. Натер лохматую мочалку и намыливает мою ногу. Намылил. Смыл. Еще раз намыливает. Теперь – руку. Нет, так не бывает. Я представила, как он ставит меня в корыте и намыливает все остальное, и вдруг поняла, осмотрев его близкий спокойный член, что он моет меня, как ребенка!

Так оно и было. Меня поставили, намылили, смыли, потом еще раз намылили. Потом отнесли в парилку, слегка похлестали вениками, окатили холодной водой, потом горячей, потом опять – холодной. Стало скучно. Пока меня, обмотанную простыней, тщательно промокали, я потаскала его за нос, потом зажала ноздри. Стоя на скамейке (после тщательного мытья меня обмотали простыней, перенесли в предбанник и поставили на скамейку), я обнаружила, что наши головы находятся на одном уровне, и постаралась запомнить его лицо, с открытым ртом – нос я все еще зажимаю, с веселыми глазами, широкими густыми бровями, вдруг сердито нахмурившимися, чтобы ребенок не баловался, и глаза тут же показали, что это в шутку. Передний зуб у него чуть-чуть сколот. Оставляю в покое нос и трогаю пальцем скол. Мужчина тут же услужливо ощерился и продемонстрировал остальные зубы. Зубы у него в порядке. Вздыхаю. Кому рассказать – не поверят! Неужели Лом был прав и он – умственно отсталый? Все. Процесс вытирания закончен, меня посильней заматывают в простыню, теперь обе руки укутаны, не пошевелить, а его большая ладонь захватывает мой затылок, приближает лицо к губам, и губы эти осторожно трогают мои щеки, веки, нос и вдруг замирают у моих губ. Так близко, что я слышу их жар и цепенею. Больше всего на свете я хочу, чтобы меня наконец размотали и…

Не размотали. Замотанную в простыню, меня несут теперь по-другому – как младенчика, у груди, покачивая, но без «баюшки-баю». Описать, что я в этот момент чувствую, невозможно, краем сознания иногда отмечаю, что навстречу попался кто-то из команды забойщиков скота, потом – мамочка Богдана, она велела, чтобы сын надел штаны и прекратил шляться по дому без дела. В четыре часа ночи. То, что он, голый, тащит меня в простыне на второй этаж, – это так, шатание без дела и без штанов.

Совершенно изнемогшая от ненормальности происходящего, озверевшая от подобного обращения и незавершенности самой великолепной любовной игры, в которую мне приходилось играть, я поворачиваю голову и впиваюсь изо всех сил зубами в грудь мужчины. Остановился. Напряг мышцы груди и покорно ждет. Он что, думает, я решила так поужинать? Я уже собралась заорать во все горло от отчаяния и желания прибить этого идиота, но он закрыл мой рот губами. Поцелуя как такового не получилась, потому что я почувствовала соленый привкус, отстранилась и обнаружила, что его рот в крови. Облизываю свои губы. Я прокусила ему грудь. Что со мной происходит, черт возьми?! Где я и что вообще делаю?

Мне стало так жалко себя, замотанную в простыню и дрыгающую ногами, укусившую до крови идиота, намылившего меня во всех местах, облитую вчера поносом шимпанзе, меня, которой, вероятно, скоро предстоят очередные и самые страшные похороны, проспавшую две ночи в тюремной камере, подставившую себя двум потерявшимся детям – детей мне тоже стало очень жалко, и бабушку, и даже замученную дрессировкой шимпанзе – так жалко, до истерики и ведра слез. Все кончилось хорошо – я зарыдала, обильно поливая слезами полоску стекающей крови на груди сына хозяйки. Меня уложили на перину, укрыли одеялом и даже покачали прогнувшуюся сетку. Дети, конечно, от моих криков и рыданий проснулись, Лора, правда, почти не участвовала в утешении, она глаз не могла отвести от голого Богдана, но все равно, даже не глядя, нащупала мою голову и гладила по волосам, а когда Богдан ушел и Антон, поплакав со мной немножко, тоже угомонился и лег в кровать, она легла рядом со мной и немедленно стала выяснять, как именно у меня с Богданом все было. Узнав, что ничего не было, прижала мою голову к себе и разрешила:

– Тогда, конечно, плачь!

Я проснулась, как от толчка. Нащупала на стуле свои часы. Около семи. Ладно, если уж я проснулась, надо все основательно проверить. Натягиваю на себя свою одежду, еще прихватываю в коридоре чей-то ватник, одалживаю сапоги. И вот, с трудом передвигая ноги в огромных сапогах, я иду к пруду и на фоне светлеющего неба и тонкой розовой полоски у горизонта выгляжу на пригорке, вероятно, как навозный жук, ползущий куда-то на задних лапах.

У пруда стоят двое мужиков, курят и переговариваются. Один из них держит сапоги, другой – ворох одежды. Я осматриваю серую поверхность воды, и в это время Богдан выныривает на середине пруда. Мужики загалдели, один что-то доказывает, другой категорично требует: «Проиграл – плати!»

Плетусь к дому. Итак, он купается, похоже, в любое время года. Зимой, вероятно, приходит на пруд с ледорубом, чего еще ждать от мужика, вытворяющего такое в бане с голыми девушками.

Хозяйка позвала меня в кухню и вручила огромную чашку кофе. Она варит его в кастрюле. Еще бы, я насчитала семь… девять человек за столом. Стараются откровенно меня не разглядывать, а те взгляды, которые я отлавливаю, какие-то жалостливые.

– Я как раз рассказывала, что ты взяла на воспитание детей своей тетки. – Хозяйка подвигает ко мне кувшин со сливками. Я уже знаю, что они не льются, и ищу глазами чистую ложку на столе. – Как жить-то будете? Ты небось своими фильмами на троих не заработаешь. Девчонка опять же с причудами. Мальчик, я думаю, неприятностей не доставит, а девчонка – огонь!

Место ее сына не занято.

Весь дом пропах кровью. Или сырым мясом. Опускаю нос в чашку и с наслаждением вдыхаю запах крепкого кофе. Именно в этот момент я решила, что она мне нравится. Хозяйка мне нравится. Мне нравится, как она курит и разговаривает одновременно, как варит кофе, как почувствовала с одного взгляда детей, мне нравится ее посуда, занавески на окнах, холодная зелень ее глаз, и черные волосы, и профиль постаревшей персидской княжны.

Пока она вынимает из духовки пирожки, я жадно ее разглядываю и вдруг ловлю себя на сравнении. Ксения и Ханна… Свекровь и невестка. Из отрывочных разговоров я поняла, что привязанность их была такой сильной, что в один прекрасный день Ксения честно сказала мужу, что любит Ханну и спать с ним будет уже как бы изменяя той. Они с Ханной понимали друг друга с полуслова, не просто с жеста, а с намека на жест.

Когда бабушка сердито выговаривала своей дочери, чтобы она прекратила портить жизнь свекру («…ты только представь меру своей стервозности! Ты, похотливая кошка, не можешь залезть в постель к Питеру и отнимаешь у него жену!!), Ханна смеялась. „Мама, – смеялась она, – да ты испорченней меня! Нам просто нравится запах друг друга, и жесты, и голос! Какая постель? Нам нравятся одни и те же книги, песни, цвета и духи, и все! Я – это несвершившаяся Ксения!“

– Называй меня Мариной. – Хозяйка уже ставит на стол блюдо с пирожками. Она по-своему поняла мой застывший, заблудившийся взгляд. – Это мой свекр, – кивает на огромного широкоплечего старика, – Богдан в него пошел. Это сват, это сватья, это племянник с женой, это сосед, это дочка соседа, она помогала с колбасой. Сохнет по Богдану, но он на нее не западает. Да ладно краснеть! – прикрикнула Марина на заалевшую тихую женщину. – Мы, считай, родные. Если ты приглянешься Богдану, – кивает мне хозяйка, – она тебя постарается убить, не смотри, что тихоня, она сильная и себе на уме. Ну что, по рюмочке и за работу?

Все загалдели – пришел Богдан. Рядом с тарелкой и чашкой на столе его красные обветренные руки кажутся чудовищно огромными. Чтобы не смотреть ему в лицо и, чего доброго, не заалеть, как дочка соседа, шарю глазами по кухне и натыкаюсь на веселый взгляд хозяйки. Она кивает. Беру свою чашку и иду за ней в комнату.

Меня Марина усаживает на диван, а сама приседает напротив и внимательно вглядывается снизу в мое лицо.

– Я тебе понравилась, – констатирует она. – Наконец-то я тебе понравилась! Слушай, что скажу. Не обижайся на него. Он не дурак, просто с принципами.

– Да-а-а?…

– Он тебя пальцем не тронет, пока не обвенчаетесь. На руках затаскает, заласкает, убаюкает, но не тронет.

Вот это называется – влипла.

– А венок невинности, – я очерчиваю над головой круг, – венок невинности при этом должен быть?

– Не смущайся. Что я, современную молодежь не знаю? Какой венок? Ты же жила без него как-то, и дальше жить будешь, если удерешь. Это я так называю – венчание. А для него это – обещание, зарок, ну, понимаешь? На всю жизнь, значит, и в горе, и в радости. Можете в чулане запереться и друг другу в этом поклясться. Какая разница? Это вы мне сердце согреете, если в церкви кольца наденете.