Чтение онлайн

8. Она обязана оставаться под клиническим наблюдением доктора N или любого другого судебного психиатра, который может быть назначен впоследствии для обеспечения такого наблюдения.

9. Ей запрещается посещение города-графства Южный Йоркшир без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.

10. Ей запрещаются контакты или попытки наладить связь с N.

11. Ей запрещается проживать или останавливаться на ночь в доме, где проживают дети, не достигшие шестнадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица.

12. Ей запрещаются несанкционированные контакты или участие в какой-либо работе или другой организованной деятельности с детьми, не достигшими двенадцатилетнего возраста, без предварительного письменного разрешения надзирающего лица».

Все так или иначе должно было выйти наружу.

Но вышло хуже, чем я могла себе представить. Хуже, чем в прошлый раз. Это ужасно, и я заслуживаю этот ужас. Ничто для меня никогда не будет хуже моей собственной вины, моих собственных снов, моей собственной потребности в наказании. Я заслуживаю эту боль, и я могу совладать с ней на свой собственный манер. Я ее поглощаю. Я ее заслужила. Но не Ава. Не моя детка. Она не заслуживает этого. Ее мир тоже рухнул, а она-то ни в чем не виновата.

Я никогда не думала об Аве как о девочке с моей кровью. Просто радовалась тому, что она рядом, что она так не похожа на меня, на Шарлотту. Дочка с первого дня полюбила школу. Она гордилась своей маленькой школьной формой. Всегда была целеустремленной. Нацеленной на успех. Я никогда не знала от нее никаких беспокойств, ну, скажем, серьезных беспокойств. С ее первой улыбки – только радость. Она была прелестна, всегда готова улыбнуться. Дурные настроения у нее всегда были в форме легкого ветерка, а не темного шторма. Она была похожа на Даниеля.

Теперь, в этом неистовстве, теперь, когда она все знает, она вся моя, и сердце мое разбивается заново. Поначалу происходило столько всего, что и говорить было нельзя, мы были ошарашенными зомби, когда Элисон и другие ворвались в дом, передвигая нас, как манекенов, – «Ма, что происходит? Почему они называют тебя Шарлоттой? Кто такая Шарлотта?» – посадили нас в разные машины, на головы накинули одеяла, и наши жизни растаяли в темноте, а потом наконец мы приехали в это маленькое сырое жилье, которое напоминает мне о первой квартире, все острые кромки прошлого со всех углов вонзились в меня.

Я стою, замерев, а она кричит на меня. Хотелось бы мне заплакать. Они сказали ей, чтo я сделала. Как я могу объяснить это Аве, когда я и себе-то не могу объяснить? Я думаю о моей сказке, о моих замененных клетках, о моем новом «я» и чуть ли не хохочу истерически. Грязь. Вина. Клетки Шарлотты не заменить никогда. Она там, всегда, под слоями, в которые я поместила себя.

– Ты вызываешь у меня отвращение! – Ава плачет, но ее слезы – что-то животное и дикое, ее лицо в красных пятнах, а волосы, все еще растрепанные после сна, похожи на куст вокруг ее хорошенькой головы. – Как ты можешь говорить, что любишь меня? Как ты вообще кого-то можешь любить? Ты вызываешь у меня отвращение! Ты вызываешь во мне отвращение к самой себе! Почему ты не сделала аборт, когда забеременела мной?

Я делаю маленький шаг вперед, к эпицентру ее ярости. Хочу обнять ее. Хочу, чтобы она ударила меня. Хочу сделать что угодно, только чтобы ей стало легче.

– Не приближайся ко мне! – От ее крика я вздрагиваю. Элисон маячит в дверях. Она знает, Аве это необходимо. Я знаю, что ей это необходимо. – Не подходи ко мне! Я тебя ненавижу!

А потом она исчезает, бросается прочь, хлопает дверью.

Я не двигаюсь. Не могу. Неужели для меня наконец наступило правосудие? Моя детка, единственное хорошее, что я сделала, мой маленький шанс на искупление, ненавидит меня. Она жалеет, что родилась от меня. Я уничтожила ее жизнь. Я уничтожаю все. Как мне сказать ей, что я хочу распутать все это, открутить назад? Остановить себя. Покончить с собой до того. Как мне сказать ей, что он снится мне постоянно и каждый раз это уничтожает меня? Как мне сказать ей хоть что-нибудь, чтобы это не звучало как нелепая попытка самооправдания, мольба о прощении, хотя я знаю, что мне не может быть прощения? Я никогда не пожелаю себе прощения.

Я не очень возражаю против ее ненависти. Я всегда думала, что это когда-нибудь случится. Все те страхи, беспокойство, понимание того, что найти человека не составляет труда… Глупо было предполагать, что Ава пройдет по жизни в счастливом неведении. Но я надеялась, что это случится позднее. Когда она вырастет и будет жить собственной жизнью, которую невозможно будет взять и изменить только ради того, чтобы защитить меня. Я в ужасе от ее ненависти к себе. И не могу допустить, чтобы она ненавидела себя. Неужели мне нельзя было иметь ребенка? Хотеть кого-то, кого я могла бы любить? Кто мог бы любить меня? «Ах, Шарлотта, ты эгоистка. Ты вечно чего-то хочешь».

– Она успокоится, – говорит Элисон, она входит и включает телевизор, словно он может меня отвлечь и вернуть хоть какое-то подобие нормальности. – Мы предоставим ей какую-нибудь помощь. Поможем вам обеим. – Она смотрит на меня с жалостью, но я ее почти не вижу. Я уже глубоко погружаюсь в себя. В мой персональный ад. – Я приготовлю тебе чашечку чая, – говорит она.

Не думаю, что Ава успокоится. Я знаю эту ярость. Она напоминает мне Шарлотту. Ведь в конечном счете она моя девочка, и это ужасает меня сильнее всего. Я знаю: такая ярость может привести к ужасным последствиям. Может оставить человека с раскаянием, похожим на могильный камень, который придется тащить на себе всю жизнь, заслуженно надрывая спину и душу.

Все так или иначе должно было выйти наружу.

От яркого света в офисе у меня разболелась голова, от бессонницы пульсирует в глазах. Это не мигрень – настоящих мигреней у меня не случалось с подросткового возраста, что бы я ни врала Пенни, когда мне нужно взять денек-другой, – это полное эмоциональное опустошение. Я ничего не чувствую, словно у меня в мозгу нарушены межнейронные связи, и, кроме того, ощущение постоянной тошноты из глубины желудка.

Я выключаю радио и еду в тишине. Нахождение здесь, в трафике, – это для меня максимальное приближение к покою и миру. Хоть какое-то время наедине с самой собой, когда я могу подышать свободно. Попытаться переварить все. Хотя на работе никто ничего не говорил, я чувствовала этот словесный гул в воздухе. Сверху рабочие документы, а под ними открыты новостные порталы. Этот молодняк, который даже помнить не может 1989 года, выливает на вас массу подробностей. Шепоток. Охи-ахи. Взгляды искоса друг на друга, когда они обнаруживают что-нибудь новенькое. Какую-нибудь жуткую деталь истории, которая теперь стала частью их жизни.

Ссылок мне никто, конечно, не присылал. Я думаю, Пенни сказала, чтобы они этого не делали. Наверно, она хотела добра, но получилось только хуже – отделило меня от всех. И я ведь дома все сама нашла, лазала по сайтам, пока глаза не начало жечь. Но здесь по-другому – Стейси, Джулия, все новенькие и даже Тоби получают кайф. Для них это чужое. Лиза – нужно перестать называть ее Лизой – была для них чужой.

И все же я не позволяю никому из них увидеть, как мне плохо. Ах как я поднаторела за долгие годы в таких делах – скрывать, что с тобой происходит. Вот я и делаю вид, подобающий данному случаю. Всегда вместе. Ничто не может смутить Мэрилин. Гвозди из нее делать. Вот она – я.