Чтение онлайн

«Уедем со мной, детка». Кролик. Фотография в разбитой рамочке под лестницей. Все это начинает обретать жуткий смысл.

Я хочу, чтобы включили радио. Я боюсь пропустить что-нибудь важное. Элисон и женщина по фамилии Брей все еще пытаются говорить со мной. Но я держу в руках распечатки. Я прочту их позднее. Мне нужно привести мысли в порядок, если я хочу спасти дочь.

– Она не слушает, – говорит Брей. – Нам нужен кто-нибудь, кто мог бы до нее достучаться. И ей нужно пока отказаться от лекарств. – Она встает, наклоняется ко мне. – Лиза. – Я игнорирую ее. – Шарлотта! – Она выкрикивает это имя, и я непроизвольно поднимаю на нее глаза. – Каким способом он мог узнать, где вы живете? – спрашивает она. – Хоть какую-нибудь зацепку?

– Нет, – отвечаю я, хотя тут же понимаю, что лгу. – Никак. Никак не мог узнать.

Еще один фрагмент пазла встает на место. Я была молода и глупа, и это единственный фрагмент, который подходит.

Жаль, что я не могу плакать.

Сердце ее бьется, когда она облизывает горьковатую клейкую кромку конверта. Ей не следует отправлять это письмо. Она знает, что не следует, но, хотя мир и считает ее порождением зла, она думает: если она не может простить его за то, что сделал он, то как она может рассчитывать на то, что простят ее? Она не может жить, напитанная ненавистью. Это выматывает. И он раскаялся. Он старался изо всех сил, чтобы доказать это.

Они могут сколько угодно давать ей новые имена – Лиза, сейчас она Лиза, – но они не в состоянии с такой же легкостью стереть ее прошлые «я». Они призраки, жившие под ее кожей, и одно из них некоторое время любило его. Даже теперь, когда она знает, каким он стал к концу и что сделал, когда они бежали, она все еще тоскует по тому, что чувствовала в начале их отношений. И он дал ей Аву – у Кристал теперь тоже новое имя, – так как же она может не простить его теперь, ведь он постарался загладить свою вину.

Она физически вздрагивает, когда вспоминает заголовки – как он выставил сплошным ужасом историю их совместной жизни. Возложил на нее вину в своем пьянстве. Сказал, что она погубила его жизнь. Все маленькие подробности их отношений, которые она когда-то так ценила, – он публично их растоптал, выставил в грязном свете.

Слава богу, они не смогли напечатать ее фотографию. И тем не менее ее переместили на новое место, дали новое имя, израсходовали кучу денег налогоплательщиков на человека, которого большинство публики скорее повесило бы за ее деяние. Она не сомневалась: люди из ее окружения ропщут против огромных расходов и называют ее одуревшей от любви идиоткой, которая навлекла все это на себя из-за неумения держать язык за зубами.

Но прошло больше года, жизнь устроилась, и теперь Джон сделал это доброе дело, которое позволило ей и Аве жить получше. Элисон – уже не Джоанна, новый город означает и нового инспектора – говорит, что она ни при каких обстоятельствах не должна контактировать с ним. Они сами переправят ее благодарности, или любую записку, или послание, какое она захочет. Она просила их сделать это, но очень устала от того, что все про нее всё знают и ее жизнь снова под микроскопом. Если она дает им письмо для него, они зачитывают его до дыр, а некоторые слова, даже «Я тебя прощаю и желаю тебе всего хорошего», не должны достигать чужих ушей.

Она смотрит на конверт, на аккуратно написанный печатными буквами адрес – черные чернила на белом фоне. Дом его матери, так тогда писали в газетах. Он переехал туда, потому что его мать болела, а присмотр за нею должен был способствовать его реабилитации. Газеты писали, что он хочет начать новую жизнь, вдали от воспоминаний о ней. Может, он и не живет теперь там. Но если его мать – Патриция, так ее звали – еще жива, то она может переслать ему письмо. Но конечно, она этого не сделает, она, вероятно, прочтет письмо и проклянет тот день, когда ее мальчик познакомился с Шарлоттой Невилл. Но по крайней мере, она попытается.

Она не написала на конверте адреса отправителя, перечитала письмо несколько раз, убедилась, что в нем нет никаких указаний на то, где она живет. Не то чтобы она беспокоилась за него. Уже нет. Она поступает правильно. Она в долгу перед тенью их любви и еще живым призраком их маленькой девочки. Просто что-то личное. Ей нужно сказать ему спасибо, и оно должно прийти к нему на бумаге, не замаранное чужими глазами или прикосновением.

Приняв решение, она засовывает письмо в конверт и улыбается, толкая колясочку-багги к маленькому почтовому отделению в местном торговом центре. Она приклеивает марки, с удовольствием прислушивается к шороху письма, падающего в ящик. Дело сделано. Письмо отправлено. Она чувствует себя хорошо, улыбается, направляясь в маленький парк с качелями и каруселями, которые так нравятся Аве. Она закрыла дверь за прошлым.

Она и не подумала о почтовой марке, которая будет приклеена к ее аккуратно надписанному конверту, ничего такого ей даже в голову не пришло.

Почему я согласилась? Почему? Делаю это только ради Авы, чтобы вернуть ее, чтобы ей ничто не угрожало. Меня снедают тревога за нее и собственное изнеможение. Мне это дерьмо вовсе ни к чему. Я дышу на стекло, чтобы оно запотело еще сильнее. Сегодня один из таких серых и сырых дней, когда не весь еще дождь пролился на землю и влага неподвижно повисла в воздухе, напитывая все, к чему прикасается. Даже в машине моя кожа зудит от десятков невидимых насекомых.

Снаружи неясные пятна деревьев. Хорошо хоть полиция не заходила ко мне домой, сначала съездили в офис, потом позвонили по мобильнику. Судя по выражению лица сержанта Брей, когда мы встретились у отеля, Пенни, видимо, сказала ей о том, что происходит у меня с Ричардом. Я никогда не считала Пенни сплетницей, но, если к тебе заявляется полиция, большинство людей выбалтывают все, что знают и чего не знают. Она им не только сказала о моей личной ситуации, но явно упомянула и о пропадавших деньгах.

– Она думает, их брала Шарлотта, – говорит Брей, когда мы направляемся на встречу в тайное место. – А вы? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами, смотрю в окно на пейзаж.

– Откуда я могу знать? Я думала, ее зовут Лиза. Я думала, она и мухи не обидит.

Брей больше не говорит ни слова, пока мы наконец не сворачиваем на узкую загородную дорогу, где машина подпрыгивает на неровностях, и я сжимаю зубы, потому что мои поврежденные ребра кричат от боли.

– Она уже здесь, – говорит сержант. – Моя обязанность напомнить вам, что вы никому не должны говорить об этой встрече, потому что это помешает полицейскому расследованию и повлечет за собой предъявление вам соответствующих обвинений.

Я фыркаю в ответ. Будто я скажу кому-нибудь! Кому? Мне некому сказать. Моя жалость к самой себе горчит, как желчь. Я ненавижу жалость к самой себе. Не вижу в ней никакого долбаного смысла.

– Я здесь ради Авы, – говорю я. – Ничего больше.

Брей удовлетворенно кивает. Мы все здесь ради Авы.

– Постарайтесь не дать Шарлотте увести вас от темы, – предупреждает она. – Она… ладно. Сами увидите. Направляйте разговор на Джона.

Когда машина останавливается, сержант поворачивается на сиденье, и я вижу в ее глазах всепроникающий интеллект. Ничего ослиного.