Чтение онлайн

— И-и-и-и-и… — пацан уже даже не хрипел, а тоскливо тянул на одной ноте. — Ни… Ни… Я все… я все… Кха, кха, кха, — поперхнулся, закашлялся.

— Вот видишь, какой молодец, — Данил одобрительно похлопал противогаз по щеке, отвел качающуюся семечку одувана в сторону. — Ну давай, бухти. Откуда караван пришел, когда, что привез, зачем? Сколько машин, сколько сопровождения, где сейчас стоят?

— Откуда и зачем не зна-а-аю, дяденька-а-а-а… — тихонько завыл воин, давясь соплями. — Пришел позавчера-а-а-а… Стоит на стоя-я-я-янке… Дальне-е-е-й…

— А чё туда-то загнали?

— Овчаренко приказа-а-а-ал… Машин много, только там поместились…

— Понял. Да ты не вой, не вой. Скажешь что надо — отпущу, сдался ты мне… Твои тоже не узнают, не ссы. Сколько машин?

— Семь «Уралов» с кунгами, три «шишарика» [26] тентованых, «коробочка» восемьдесят вторая, [27] — парень начал успокаиваться, и разбирать вой из-под резины стало легче. — «Камаз» с цистерной. Еще одна фура, «Урал». В ней шесть «квадриков». [28] И «Ти-и-игр»…

— Хрена се! — Данил присвистнул. — «Тигр» даже?! Какой?

— КШМ вроде… Я не разбираюсь…

— Не разбирается он… На крыше сколько люков?

— Один… И пулемет торчит…

— Ноль четырнадцатый, значит… [29] Армейский вариант… — Данил задумался. — Хрена се, гости у вас! Че привезли?

— Не знаю… — пацан всхлипнул, но было видно, что он постепенно успокаивается. — Народу понаехало — человек пятьдесят, не знали, куда разместить. В цистерне, точно знаю, — соляра, при мне машины заправляли. В кунгах народ ехал, а вот что в «шишариках» везли — мне не доложили. Патроны, скорей всего, — ящики такие же, как у нас на складах.

— Не факт, не факт… А товар какой? Не патроны же, у вас их жопой жуй.

— Так нету торгашей. Одни вояки приехали. Все в полном боевом. Из оружия больше натовских стволов, чем наших. Броники ненашенские мелькают. И в двухслойных демронах все как один.

— В двухслойных? — удивился Данил. — Серьезные ребята… Гонишь, наверное…

— Да не вру я! Торгаши в часть и не заезжают никогда, вон напротив ворот табором встают.

А вот это и впрямь была правда. Торговцы никогда не заезжали внутрь части. Опасались, понятное дело. Вставали на пятачке перед воротами, ставили машины в круг и торговали под защитой пулеметов. Так что здесь караульщик точно не соврал. Да и остальные сведения проверить не сложно. Легкий непринужденный шантажик — и готово…

Данил слез с пацана, уселся около дверного проема, уперся спиной в бортик.

— Все, подъем. Только руки на виду держи, а то я нервный по утрам.

Горе-охранник тоже встал, отполз в противоположный угол вышки, забился, поджав под себя ноги. Опять захлюпал — похоже, отходняк попер от пережитого стресса.

— Да ладно хлюпать-то, — Данил сунул нож в ножны, снял винтовку.

Пацан испуганно съежился, упулился на «винторез»… Ага, узнал… Раньше-то винтовка за спиной висела, видно ее не было, а в этой лохматой хламиде да в противогазе под капюшоном, разве человека разглядишь? «Винторез» — он приметный, Данил один только в округе с таким ходит, у которого на прикладе упор под щеку наставлен, да магазин на десять патронов. Прапор и Герман, у которых тоже имелись такие же машинки, предпочитали двадцатипатронные магазины от «ВАЛа». [30]

— Дядь Добрыня, ты, что ли? — в голосе парнишки слышалось робкое облегчение. Молодой, не понимает еще, что это еще хуже, когда соседу-то слил…

— Я, я. Да не ссы, сказал, не нужен ты мне.

— Да я чё… Я ничё… А ты… Да ты бы… — слова, похоже, закончились. — Да я ж не знал, что эт ты, думал, кто со стороны!

— С какой стороны-то?

— Да мало ли… А ты — вот так… — в голосе послышалась обида. — Больно, блин! Ты бы у Прапора спросил, разве б он не сказал?

Данил хмыкнул, поглядел на часы. Пора закругляться… Посмотрел на пацана так, что тот даже сквозь стекла противогазные смысл взгляда уловил. Проникся…

— Понимал бы чего, сопля… Короче, так. Если ты соврал чего или недосказал — твои об этом разговоре узнают, понял? И Прапор — первым. Че тогда будет тебе, понимаешь?

Парень сглотнул — шантажик удался. Буркнул угрюмо:

— Понимаю…

«Да, дружок, теперь все. Теперь обратного пути нет — или отвечай перед своими, раз накосорезил, или молчи в тряпку и дальше налево сливай. Отвечать — это надо смелость большую иметь, а смелость-то мы пока в себе и не воспитали, раздолбай мы пока. Так что, понял уже сам, не дурак, что вся жизнь твоя дальнейшая от тебя теперь не зависит. Ничего, наука будет. Дал разок слабину — и всю жизнь на крючке сиди, крысятничай. Мне-то твоя жизнь без надобности, а если другой кто зацепит — не слезешь…»

— Вот-вот. Так что если еще что есть сказать — милости просим.

Пацан молчал, сопел только.

— Ну, как знаешь. Лады, пойду я, пожалуй, пять доходит. А ты полежи, поспи. Ты ж у нас спать любишь… — Данил придвинулся к нему поближе, вешая «винторез» на грудь.

Знакомый, не знакомый — а меры принять надо. А то вот так уходить будешь, а у него героизм проснется. Саданет из пулемета — и клей ласты. Что жил — все зря…

Пацан слишком поздно понял, к чему это было сказано, про сон. Попытался загородиться — да куда там. Кулак сталкера жестко врезался в скулу, голова незадачливого охранника мотнулась назад, и он, обмякнув, сполз на пол. Данил выглянул из-за бортиков, огляделся. Тишина. Солнце уже поднялось над горизонтом, без минуты пять, Сашка вот-вот сигналку подорвет. Не упустить бы момент.

Сталкер перевалил через перильца, сполз, повис на руках, упираясь ногами в распорку между бревнами-основаниями. Только приготовился ждать — БА-БАХ! — со стороны заправки рвануло. Грохот, вспышка, дым — главный взрывник Убежища свою погонялку всегда оправдывал. Данил разжал руки, слегка толкаясь от распорки, сгруппировался в полете и мягко приземлился на землю. Ноги спружинили, перекат, нырок за ближайшую оградку. Затаился, осматриваясь, — тишина. Караульщики на вышках тоже наверняка затихарились, нарушителей в районе заправки высматривают. Ну и ладно, мешать не будем, уйдем тихо, по-английски, — Данил крутнулся на пузе и пополз через заросли кустарника прочь.

И настали для деда Михи дни, полные забот. На старости лет завести ребенка — тяжело… Хотя, собственно говоря, почему же на старости? Сорок семь лет — еще далеко не старик, а так… молодой дедушка. Он и не сомневался, что сможет из ребятенка настоящего мужика вырастить. Сила в руках есть, и до маразма еще далеко — а больше ничего и не нужно.

Соседи, понятное дело, не оставили. До людей к тому времени уже дошло, что сообща выживать получается успешней, чем поодиночке. Женщины наведывались, помогали. Нянчили, кормили, пеленали, задницу подтирали. Особенно матушка Галина, отца Кирилла жена, зачастила. Своего-то у них тогда еще не было, Санька только спустя два года родился, а детей она любила до беспамятства. Вот и помогала, как могла. Ну и, понятное дело, кому же и крестной становиться, как не ей? Так, в три месяца, у Даньки и появилась хоть и не родная — но все же мама.

Впервые то, что радиация все-таки затронула организм внука, дед Миха понял, когда Даньке исполнился год. Уже, казалось бы, — достаточно большой ребенок для того, чтобы лысенькая головенка покрылась пусть даже редкими волосиками, однако — нет. Кожа оставалась девственно чиста, ее покрывал лишь легкий белый пушок, и в душу деда Михи постепенно начал закрадываться страх. Ночами он — не то чтобы атеист, но почти не верящий в Бога — молился. Пусть — лысый. Разве это так страшно? Вовсе нет — больше на расческах, на стрижках сэкономит, да и голова всегда будет в чистоте. А ну как дальше пойдет? Вдруг со временем обнаружится, что у ребенка слабоумие? Или рак? Порок сердца, почечная недостаточность — да мало ли чего?! Однако Данька рос, а дальше лысой головы дело не шло. И дед постепенно начал успокаиваться…