Чтение онлайн

В этом состоит двойственность революционного юридического опыта: с одной стороны, он свидетельствует об ограниченности возможностей права, о его бессилии перед лицом фатальных внутренних и внешних угроз. Эта сложная система процедур и условностей, выступающая гарантом гражданского мира и порядка, в экстремальных условиях обнаруживает свою слабость и рассыпается при столкновении с реальностью истории.

С другой стороны, революционный опыт для права является в известном смысле триумфальным. Речь идет даже не о том, будто бы революции помогают освободиться от устаревших институтов и способствуют дальнейшему совершенствованию права. В конце концов, необратимость правового прогресса вызывает сомнения, и многие революции (например, Октябрьская социалистическая революция в России) внесли в развитие права, мягко говоря, далеко не однозначный вклад.

Дело в том, что революция сопряжена с поражением и гибелью лишь отдельно взятой правовой системы, но не права в целом, как социального института. Напротив, революционный опыт подтверждает универсальность и незаменимость права в качестве средства социокультурной интеграции, поскольку вслед за разрушением старого правопорядка революционные силы почти немедленно вынуждены сами обращаться к правовой форме для внедрения и легитимации новых принципов общественной жизни.

Соответственно, бытующее мнение о неправовом или антиправовом характере революционных обществ является по меньшей мере неточным. Отсутствие права может иметь место как сугубо временный и притом краткосрочный эпизод в развитии революционных событий. Разумеется, если оценивать революцию с точки зрения предшествующего ей правового порядка, то ее неправомерность будет очевидной. Например, вывод о том, будто социалистическая революция в России представляла собой «отрицание права», а нормативные установления коммунистической диктатуры были анти-правовыми [382] , вытекает из того, что право отождествляется с буржуазными принципами свободы, формального равенства, частной собственности и т. п.; иными словами, с конкретным содержанием одной из исторически возможных правовых систем. Это доказывает, на наш взгляд, что содержание права является его изменчивой и наиболее случайной стороной, а устойчива и существенна в данном случае форма.

Важен с точки зрения юридического опыта вопрос о механизме зарождения нового правового порядка и его соотношении со старым. Движущие силы революции развиваются внутри общества, следовательно, испытывают на себе то или иное воздействие права. Чтобы общество сохраняло устойчивость, в его структуре должны присутствовать участки пониженной социальной упорядоченности; эти проявления энтропии выполняют созидательную функцию, поскольку без них социальная система не имела бы резервов самоорганизации. С точки зрения синергетического подхода, зоны социальной аномии необходимы системе для поддержания собственной жизнеспособности, как источник самоорганизации [383] .

Так или иначе, идеологическая и организационная подготовка революции берет свое начало в тех сферах общественной жизни, которые находятся в конфронтации с официальной культурой и политикой. Такие враждебно настроенные элементы, несущие в себе явную опасность для социального целого, обычно преследуются властью, в том числе с использованием юридических средств. Поэтому можно сказать, что движущие силы будущей революции находятся по отношению к старому порядку не только в политической, но и в юридической оппозиции.

Юридический опыт для отдельных индивидов и социальных групп может носить травматический характер, то есть быть источником негативных переживаний (дискриминация, имущественные потери, лишение свободы и т. п.). Подобный травматичный опыт, накапливаясь в обществе, может становиться дополнительным условием, способствующим революции: индивиды утрачивают лояльность к правопорядку, который причиняет им страдания. Как замечает Розеншток-Хюсси, особенности революций в числе прочего определяются тем, в каких условиях проходят встречи будущих лидеров: «Суровый характер большевизма вытекает из того характера мест для встреч, которые революционная группа имела в ссылке. Большевики встречались в ссылке и в тюрьме, в Швейцарии и Германии, во Франции и в Сибири» [384] . Для революционера такие биографические факты, как наличие официального статуса преступника, число приговоров, продолжительность пребывания в тюрьме или ссылке, были залогом доверия соратников и вхождения в элиту революционного движения. Именно конфликт с правопорядком позволял сформировать непримиримость к устоям общества, подлежащим разрушению.

Если признать, что революция по своей природе и истокам может считаться не только политическим, экономическим, но и правовым явлением, то становится объяснимым, почему во главе революции столь часто оказываются люди с юридической подготовкой (изучавший право в университете Кромвель, адвокат Робеспьер, помощник присяжного поверенного Ульянов). В этом качестве востребован не столько ученый-теоретик, который понимает право на умозрительном уровне, сколько человек действия – юрист-практик, причем не обязательно успешный. Он обладает достаточным знанием существующего правового механизма, чтобы найти способ его разрушения. Гражданин, не сведущий в вопросах права, может считать правовую систему несправедливой и несовершенной, но только юрист знает, что она к тому же слаба и уязвима. Одновременно юрист в роли лидера революции выступает своеобразным передаточным звеном, гарантом того, что на месте прежнего правопорядка сравнительно быстро возникнет новый и что период беззакония не затянется слишком надолго.

Таким образом, парадоксальность революционного юридического опыта заключается еще и в том, что революционный авангард должен относиться к правовой системе с достаточной неприязнью, чтобы стремиться к ее уничтожению, но одновременно быть достаточно осведомленным в этой области, чтобы суметь воссоздать правовой порядок в случае победы революции.

Далеко не случайно то, что сам термин «революция» восходит к латинскому «revolvere» – «возвращение». Правовая система прежнего общества, будучи упраздненной в ходе революции, сравнительно быстро восстанавливается в основных своих параметрах, хотя и с новым институциональным обликом. Действительно, после любой революции сохраняются опорные конструкции правовой системы – закон, правосудие, собственность. Меняются только их наименования, формы, субъекты и др., но не природа и функции этих базовых институтов права.

Собственно, революция наследует и все очевидные пороки прежней правовой системы, которые не только не исправляются, но порой даже усиливаются – несправедливые законы, произвольные налоги, жестокие уголовные наказания свойственны для любого нового порядка не менее, чем для старого. Революция в действительности не стремилась к решению этих проблем, а всего лишь пользовалась ими как предлогом для ускоренной модернизации, которая только в отдаленной перспективе может привести к некоторому улучшению жизни людей.

Всплеск насилия, характерный для любой революции на определенном этапе ее развития, вовсе не является полностью стихийным, но в значительной степени легализуется новой властью, представляя собой элемент правовой политики (террор обычно начинается не спонтанно, а объявляется специальными юридическими актами).

Дело в том, что старый порядок имеет по меньшей мере одно преимущество перед революционным правом: он опирается на силу традиции и массовой привычки, а значит, не нуждается в постоянном подкреплении насильственными методами. Суровость и репрессивность революционного права во многом является компенсацией его внутренней слабости, отсутствия подлинной убедительности. По этой же причине оказывается необходимым демонстративное физическое устранение лица, символизирующего собой весь прежний правопорядок.

Тем не менее противоборство старой и новой правовых систем может затягиваться на некоторое время. Поэтому революция дает обществу достаточно редкостный опыт, именуемый в научной литературе «правовым плюрализмом»: он понимается как ситуация, когда в какой-либо стране, провинции или регионе сосуществуют более двух разных правовых систем и в одной и той же ситуации может применяться каждая из них [385] . Впрочем, представление о правовом плюрализме в современной юридической антропологии отличается некоторой непоследовательностью, поскольку его обычно распространяют на такие явления, которые выходят за пределы приведенной трактовки. В частности, правовой плюрализм чаще всего усматривают в том, что различные социальные, культурные, этнические группы (меньшинства) в рамках одного общества могут вырабатывать и соблюдать собственные нормативные порядки. Однако здесь, очевидно, не происходит никакого «сосуществования правовых систем», а налицо лишь множественность нормативных регуляторов; говорить в таких случаях о правовом плюрализме – значило бы отождествлять понятия «право» и «норма», т. е. отрицать существование каких-либо форм регламентации совместной жизни, кроме права – тогда все правила поведения действительно могли бы рассматриваться как различные типы права. Но стирание различий между «правом» и «правилами» явно противоречит сложившейся терминологической традиции. Если же подобные «неофициальные» нормативные порядки поддерживаются и санкционируются государством (как, например, крестьянское или инородческое обычное право в дореволюционной России), то здесь опять-таки речь не идет ни о каком сосуществовании разных правовых систем, а лишь о единой правовой системе, вмещающей в себя различные нормативные подсистемы в качестве составных частей.

Однако именно в периоды революций общество сталкивается с реальным опытом правового плюрализма, поскольку появляются различные центры власти, каждый из которых действует путем издания общеобязательных нормативных требований. Эти центры власти могут представлять собой реликты прежнего социального строя или конкурирующие между собой группировки революционных сил. Например, в первые годы Советской власти в России, как известно, активно функционировали не только институты власти, сформированные большевиками (ВЦИК, Совет народных комиссаров и др. с их местными органами), но и различные правительства, созданные белогвардейскими войсками на контролируемых ими территориях, а в течение короткого времени – еще и выборный представительный орган, Учредительное собрание. Все эти органы занимались нормотворческой деятельностью, и по формальным признакам исходящие от них нормативные установления носили юридический характер. Вместе с тем они не составляли единой системы, поскольку отрицали юридическую силу друг друга.