Чтение онлайн

Человек по своей природе является гедонистом, он стремится получить удовольствие и избежать неприятных ощущений, страданий. Он наделен свободой воли в такой степени, что всегда может выбрать между несколькими вариантами возможного поведения. Субъективная оценка правовой ситуации осуществляется личностью в своих интересах, на основании синтезированных представлений о должном, с учетом индивидуальных прогнозов развития данного правоотношения.

Разумеется, человек принимает во внимание известные правовые нормы, например, налоговое законодательство, однако некоторые предпочитают минимизировать налоговые платежи, утрачивая различие между налоговой оптимизацией и налоговым преступлением. Моральные нормы (представления о надлежащей манере поведения, о добре и зле) как правило, не конфликтуют с юридическими текстами, поскольку сформировавшаяся личность способна приспособить нормы морали для любой правовой ситуации, найдя удобное обоснование своим действиям. Человек научился сепарации морали от права. Хищение чужого имущества можно оправдать благими целями, борьбой за торжество справедливости, хотя действительной целью может быть поиск денег на дозу наркотического средства. Некоторые государства считают возможным изымать собственность у физических и юридических лиц без компенсации, обосновывая это государственными нуждами. Уничтожение и изъятие имущества, насилие и лишение жизни, осуществляемое военнослужащими (за редкими исключениями) не наказываются в военное время. Следователи и дознаватели даже в мирное время могут изымать практически любое имущество у кого угодно, если сочтут в нем доказательственное значение для дела. Современные общества многослойных стандартов дезориентируют человека, публичная власть редко приводит аргументацию своих решений, кулинарные тайны судебной кухни скрыты от обывателя.

Не получив ответов на свои актуальные вопросы, на фоне произвола субъектов публичной власти обычный человек начинает ощущать себя единственным творцом своего права, поскольку никто иной реального субъективного права на что-либо ему не предоставляет. Человек повторяет исследовательский путь в стиле Федора Раскольникова – тварь я дрожащая или право имею [500] , и после удачного криминального испытания на некоторое время может чувствовать себя правотворцем, способным создавать нормы по крайней мере для себя и тех правоотношений, которые он инициировал своими действиями. Высокая латентность преступной деятельности позволяет некоторым лицам и целым группам годами заниматься преступной деятельностью, оставаясь безнаказанными. Известно много случаев, когда нормативная система одного человека, поддержанная соучастниками, доминировала на территории города, региона и даже государства. «Лицо имеет право помещать свою волю в каждую вещь, которая благодаря этому становится «моей», получает мою волю как свою субстанциальную цель, поскольку она в себе самой ее не имеет, как свое определение и душу; это абсолютное право человека на присвоение всех вещей» [501] . Человек способен следовать «личному правилу» вопреки внешним нормативным системам, даже если эти внешние нормы являются законом государства и запрещают поступать так, как он хочет.

Противоправное деяние не является преступным само по себе, даже обладая свойствами, отличающими его от других форм поведения. Преступным деяние становится только в результате реакции на него со стороны законодателя, следователя, судьи. Нам известны примеры суровых приговоров за незаконный обмен иностранной валюты, спекуляцию, антисоветскую деятельность. Незаконный обмен валюты утратил запретный шлейф, уголовно наказуемая спекуляция (перепродажа с целью наживы) превратилась в поощряемый государством и обществом бизнес, антисоветской деятельностью в XXI в. можно заниматься открыто, не опасаясь уголовного осуждения. Но и в современном мире в некоторых государствах уголовному наказанию подлежит, например, супружеская измена, а за употребление наркотических средств даже в личных целях может последовать смертная казнь. В других же странах можно легально приобрести марихуану и курить ее вместо табака, а изменой супруги полицию не заинтересовать. Уголовное законодательство меняется, вводятся новые составы преступлений, отменяются устаревшие нормы. Бессмысленно наказанными и обманутыми могут чувствовать себя отбывшие срок осужденные после декриминализации вмененных им составов преступлений.

Человек в процессе социализации перенимает навыки и умения, научаясь нарушению чужих нормативных систем. Преступное поведение подчас становится следствием того, что в окружении индивида оценки, способствующие нарушению нормы, преобладают над оценками, определяющими ее соблюдение. Современное общество потребления движется по пути увеличения разрыва между провозглашенными массовой культурой целями и имеющимися возможностями их достижения. В условиях концентрации капиталов среди узкого круга лиц и монополизацией публичной власти в некоторых государствах такой разрыв становится все более очевидным.

Право и свобода не существуют сами по себе, эти феномены актуализируются посредством целенаправленной деятельности людей и нуждаются в непрерывной человеческой интерпретации. Разные субъекты могут связывать с правом и свободой неодинаковые явления и статусы социальной действительности. Окружающий человека мир воспринимается только через его интеллектуальную сферу, сознание, понятийный аппарат. Право и свобода предстают в знаковых формах, которые можно редуцировать к тексту в широком значении термина. По мнению профессора Санкт-Петербургского государственного университета А.В. Полякова «право возникает как интерпретированный текст, т. е. текст, воспринятый сознанием, эмоциями и волей субъектов социального взаимодействия» [502] . В силу значительных различий между людьми постоянно возникают споры о толковании правоположений, интерпретации характера действий сторон, значения юридических фактов и прочих существенных для жизнедеятельности человека обстоятельств. Поскольку «правовой текст предполагает наличие у субъектов логического мышления, т. е. способности понимать и оценивать его смысл, а также сознательно действовать на основе такого понимания» [503] , общество сталкивается с неопределенным количеством споров о толковании текстов и юридически значимых фактов. Каждое человеческое сознание выстраивает аргументативную концепцию в обоснование своего собственного толкования права и факта. В судах сталкиваются стороны, каждая из которых убеждена в своей правоте, отстаивает всеми юридико-техническими и даже экстралегальными способами собственную интерпретацию закона и права, добивается решения в свою пользу.

Поль Рикер в «Конфликте интерпретаций» обозначил сознание как «движение, которое постоянно отвергает исходную точку и только в конце обретает веру в себя. Иными словами, сознание – это то, что имеет свой смысл только в последующих фигурах, это новая фигура, которая может обнаружить поздним числом смысл предшествующих фигур» [504] . Человеческое сознание стремится к обретению экономической и политической свободы, а будущие достижения, удовлетворение гедонистических и альтруистических интересов человека прямо зависят от его способности толковать право в свою пользу. Конфликты интерпретаций фактов и правоотношений в бизнесе и политике приводят к непредсказуемым затратам, жертвам, войнам, и, как неумолимый итог, – социальной нестабильности и росту уровня ненависти в обществе.

Государство может благополучно существовать и успешно развиваться только при наличии в нем упорядоченных и одобряемых большинством населения механизмов толкования права и разрешения споров. Судебную систему в теоретическом аспекте можно считать наиболее приспособленной для этих целей упорядоченной структурой, зависимой в большей степени от корпуса права, нежели от сиюминутной воли действующих субъектов исполнительной власти и спорящих сторон. Следует понимать, что законодательное установление не действует само по себе, ибо оно есть всего лишь неодушевленный текст. В социальной и правовой жизни принимают решения и воплощают их в жизнь акторы – люди, социальные группы, институты и иные субъекты, способные осуществлять конкретные действия, имеющие последствия не только для них. Их перформативность способствует применению закона и оживлению права в дискурсе собственного усмотрения. Законодательство, исполнительная и судебная системы для устойчивого функционирования требуют постоянных и интенсивных усилий большого количества профессионалов. Человеческий фактор продолжает иметь важное значение для правопорядка.

Будет ли достаточным для улучшения ситуации в той или иной общественной сфере написать проект закона, проголосовать за него в парламенте, подписать у монарха и опубликовать? Разумеется, реализация идеи и текста требует человеческих усилий, поскольку «нельзя породить институцию и предположить, что она будет сама жить. Она будет сама жить только в той мере, в какой она будет возобновляться усилием человека, направленным на то, чтобы эта институция была. Например, закон нельзя установить, а потом о нем забыть, считая, что он будет продолжать существовать. Существование закона покоится целиком на существовании достаточного числа людей, которые нуждаются в нем как неотъемлемом элементе своего существования и готовы бороться и идти на смерть, для того, чтобы этот закон был» [505] .

Законодательные органы навязывают обществу свою интерпретацию должного поведения, судьи вынуждены принимать решение о квалификации юридического деяния согласно правилам о должном, но с учетом сущего – конкретных жизненных обстоятельств субъекта и состоявшихся ранее прецедентов толкования. Только борьба за право делает возможным его существование, субъективные толкования закона правоприменителями делают возможным достижение справедливости исключительно посредством затраты сверхусилий. «Ничто человеческое не может само собой пребывать, оно постоянно должно возобновляться и только так может продолжать жить, а возобновляться оно может только на волне человеческого усилия, а усилия не может быть, если оно не направлено на эти предметы» [506] .

Применяя закон к конкретным правоотношениям, судья всегда осуществляет его толкование. Мишель Тропер обозначает толкование как деятельность: «толковать» означает указать либо определить значение чего-либо. Первая дефиниция исходит из предположения о возможности знания смысла и о том, что толкование является познавательной функцией, вторая же – что волеизъявительной. Каждое из приведенных определений соответствует отдельной теории. Таким образом, определение не относится к самому действию, которое выступает объектом теории, оно само по себе выражение этой теории. В свою очередь две упомянутые теории основаны на онтологических и эпистемологических допущениях. Онтологические: если я утверждаю, что толковать – это указывать на значение, значит, я предполагаю существование объективного смысла, поддающегося описанию. И, напротив, я могу предположить, что значения не существует, а, стало быть, его можно только определить. Эпистемологические: каждая теория занимает в мыслительной системе место, которому присуща определенная функция. Можно, таким образом, представить себе эту интеллектуальную систему как практическую дискуссию (например, между судами); четкое определение толкования стало бы замечательным подспорьем в осуществлении судебной деятельности. Как утверждает дуайен Ведель, судья может осуществлять свои функции, реализовать свои полномочия, приводить аргументацию только в том случае, если он осознает, что эта деятельность заключается в определении смысла. И, напротив, можно представить себе эту мыслительную систему в качестве научной системы, и в таком случае следует искать не ту теорию, которая предоставляет наилучшие подспорья, а ту, которая соответствовала бы условиям данной науки» [507] .

М. Тропер отмечает взаимосвязанность онтологических и эпистемологических допущений. Обозначая свою концепцию толкования как реалистическую, он уточняет, что исследуемое толкование – это толкование исключительно юридическое, юридическая интерпретация; оно эффективно в юридической системе, в отличие от музыкальной или литературной интерпретации, которую нужно рассматривать иначе [508] . Объектами реалистической теории толкования может быть как поведение судей, т. е. психосоциальный феномен (в этом случае право трактуется как эффективное поведение), так и методика эффективного юридического рассуждения, которая пытается понять «непрямые обязательства», довлеющие над задействованными лицами и границами личных суждений, которыми они располагают, а также непрямые обязательства, которые они производят. Изложенная