Чтение онлайн

Выяснилось, что мощи привезены из Польши четыре года назад настоятелем собора протоиереем Иоанном Восторговым, который постоянно служил возле них молебны, когда же при правительстве Керенского протоиерея вызывали для объяснений «тогдашние правители» Москвы кадет Кишкин и адвокат Малянтович и «убеждали не произносить погромных речей, но не имели мужества пресечь деятельность Восторгова более реальными мерами воздействия». Большевики эту деятельность «пресекли» в 1918 г.: Восторгова просто расстреляли, но мощи остались. Настоятель собора И. Ковалевский, хранитель собора протоиерей Кузнецов, церковные сторожа супруги Мошковы и церковный староста купец Щербаков были преданы суду по обвинению в контрреволюции и антисемитской агитации.

Суду придали самый высокий уровень — обвинителем выступил сам Петр Красиков, экспертом — бывший чиновник Синода Шпицберг. На судебном заседании священники отрицали обвинения в антисемитизме. Они заявляли, что для них нет ни иудея, ни эллина и в привозе мощей в собор виноват расстрелянный Восторгов, а дьякон собора Белоусов заявил, что ему сам Восторгов рассказывал, что «мощи канонизированы римским папою и при унии римский папа потребовал, чтобы эти мощи были воссоединены». При этом сам дьякон заявлял: «Я к евреям отношусь хорошо: как заболею, так сейчас же обращусь к докторам-евреям - считаю русских докторов много хуже».

Выяснились интересные вещи; оказалось, что «умученный жидами» отрок Гавриил Православной Церковью никогда не канонизировался и, как говорил Шпицберг, «польские помещики, кзендзы, униатские попы и наше православное духовенство использовали в своих интересах историю Гавриила, якобы убитого в 1690 году». Кажется, здесь Штейнберг был прав: отрок Гавриил действительно никогда не был канонизирован Синодом, а относился к «почитаемым усопшим», к местночтимым святым.

«Дело о канонизации Гавриила никогда не восходило до Синода, а посему с канонической точки зрения никаким святым он не состоит. Это не отрицают такие канонические авторитеты, как московский митрополит Филарет и профессор Голубинский». Сравнил Шпицберг историю отрока Гавриила и со знаменитым делом Бейлиса. Закончил свою речь эксперт патетически, заявив, что главный смысл дела Гавриила - «это путь отвода гнева голодных и затемненных масс в сторону наименьшего сопротивления и ненависти к еврейскому племени, сыны которого якобы распяли Иисуса Христа...»

Спустя десятилетия речь Шпицберга наверняка характеризовали бы как «антимарксистсий бред» - тут и рассуждения о «нашем духовенстве», и ссылки на каноническое право и канонических авторитетов. Неясным оставался вопрос, по каким причинам нельзя служить молебны Гавриилу: по причине его неканонизации Церковью, что вполне логично с точки зрения церковного права, или по причине того, что после «проповедей попов начинается антисемитская агитация», что ввполне логично с точки зрения советского законодательства. Шпицберг вполне талантливо соединил эти мотивы.

Государственный обвинитель Красиков заявил, что «факт самой неприкрытой, самой дерзкой, человеконенавистнической агитации в центре революционной Москвы полностью доказан». Главным виновником Красиков считал уже расстрелянного протоиерея Восторгова, который и был «организатором этой братоубийственной травли. Он приютил в стенах любопытнейшего памятника русского зодчества позорный ящик, служивший ранее в Западном крае в руках тамошних черносотенцев грубым орудием их классовой политики. Любоваться храмом-памятником приходят люди со всех концов России, его осматривают учащиеся, приезжие крестьяне, рабочие, красноармейцы. Нельзя удачнее выбрать место для злодейских замыслов восторговской клики».

Несмотря на такие тяжкие обвинения, суд был достаточно милостив по тогдашним меркам. Дело получило резонанс и освещалось в советской прессе, и, конечно, расстреливать неграмотных сторожей собора вряд ли было целесообразно при и без того обострившихся национальных взаимоотношениях в бывшей Российской империи. Все фигуранты получили условные сроки, хоть и обвинялись по расстрельной статье «антисемитская пропаганда».

Ящик с мощами Гавриила было предписано сдать в судебное учреждение «как вещественное по преступлению доказательство». В заключении судебного решения следует замечательный пассаж: «Употребление тропаря и кондака в честь отрока Гавриила, как определенно человеконенавистнического и контрреволюционного характера, развращающего правосознание трудящихся, считать недопустимым и лиц, их публично употребляющих (так. — П.Р.), привлекать к ответственности за контрреволюционные деяния, о чем сообщить через Народный комиссариат юстиции в его объявлениях». Другими словами, трудящийся пролетариат, толпами ходящий на молебен отроку Гавриилу, не стоит развращать.

В Петрограде большевики выпустили листовку с разъяснениями относительно пункта декрета о запрете преподавания религиозных дисциплин. «Почему граждане могут обучаться религии частным образом? Потому что в школах обучаются дети и православных, и католиков, магометанских и еврейских родителей. поэтому — нельзя в общих школах на общегосударственный счет обучать религии. А если родители хотят, они могут за свой собственный счет обучать своих детей какой угодно религии». Впрочем, на крестьянскую массу такая агитация, по-видимому, не действовала. Требование сохранить преподавание Закона Божьего звучало и на советских крестьянских съездах эпохи Гражданской войны, и даже среди рабочих.

Так, реагируя на требования рабочих в августе 1918 г. проводить молебны на заводах, Петроградский комитет большевиков советовал людям, которые еще «идут на поводу у попов, во-первых, не смешивать поповскую веру с христианством и, во-вторых, не забывать о роли государственной церкви в истории борьбы угнетенных против угнетателей... и не идти за попами, торгующими именем Христа». Далее в листовке сообщалось, что «сильные мира сего при помощи попов исказили это учение и превратили его в учение, оберегающее права угнетателей. Тех же из проповедников, кто боролся за истинное христианство в его первоначальном виде, попы жгли на кострах, резали на куски и уничтожали всеми другими средствами. Христианство было уничтожено».

В Кинешемском уезде после крестного хода, организованного в знак протеста против Декрета об отделении Церкви от государства, рабочие местных фабрик под влиянием большевиков вынесли резолюцию: «попы, вместо того чтобы учить народ, как жить по правде, вместо того чтобы в православных храмах воспламенять искру любви к своим ближним, вместо того чтобы точно уяснить перед христианами, чего требует от нас Бог и что он нам заповедовал, — это духовенство церковь нашу превратило в политический трибунал для борьбы с нами же, объединенными рабочими и крестьянами, не останавливаясь в этой борьбе перед кощунством над православной религией». Далее отмечалось, что кощунственно петь «Христос воскресе» до самого праздника. По поводу же декрета говорилось, что «попы умышленно извращают декрет народной власти... а он не только не посягает на церковь и религию, но предоставляет, наоборот, по совести каждому гражданину, как он хочет, верить в Бога и православную церковь». В заключение резолюции сообщалась, что «если попы и впредь будут кощунствовать над религией, то их немедленно предать революционному народному суду».

В первом случае показательна замечательная аргументация в стиле Виссариона Белинского и русской радикальной интеллигенции, разделявших Христа и Церковь. Но в Кинешме составитель воззвания пошел даже дальше, уличая духовенство в кощунстве над самой верой и «нашей» Церковью, по сути, переадресовывая те обвинения, которые звучали в адрес самих большевиков.

Такого рода пропаганда была весьма популярна в то время, как и активное использования образа Христа, поэтому появление этого образа в знаменитой поэме Блока не случайно. «Если бы в России существовало действительное духовенство, а не только сословие нравственно тупых людей духовного звания, — писал Блок в своем дневнике, — оно давно бы учло то обстоятельство, что “Христос с красногвардейцами”. Едва ли это можно — оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем».

Красиков на заседании Моссовета говорил, что такие взгляды распространены даже среди коммунистов; по его словам, один из таких большевиков на одном из диспутов выступал против духовенства но «тем не менее отдал величайшую дань Христу и даже имел дерзость заявить, что лично ему Христос как лицо гораздо симпатичнее, чем Карл Маркс».

Наиболее образованные люди среди большевиков, видимо, понимали опасность таких настроений. Эта «идеология имеет колоссальнейшие ресурсы», продолжал Красиков, «когда человек, облачившись в сюртук какого-нибудь коммуниста, говорит: “Господи, о чем спорить, христианство всегда стояло на стороне бедных, проповедовало воздержание, трезвость и т.д., это не противоречит коммунизму, возьмите себе производственную область, отдайте нам духовную, как говорил Христос”. Эту опасность должен осознавать каждый действительный коммунист». Главный деятель антицерковной и антирелигиозной политики первых лет советской власти, выходец из «поповского» сословия знал, о чем говорил. В Библии, считал он, можно найти «чего угодно». «При желании можно подыскать, например, из пророков Исаии или Амоса даже большевистские тексты. Ведь кто такие были эти пророки? Агитаторы, пропагандисты, политические деятели своего времени».