Чтение онлайн

Не был принят пункт Галкина о рекомендации священнослужителям «носить рясы лишь в храмах при исполнении своих обязанностей», но этот пункт впоследствии негласно появится в практике взаимоотношений Церкви и государства. Не попал в текст декрета пункт о сдаче в народную казну драгоценностей, имевшихся у высшего духовенства. Его большевики реализовали впоследствии во время кампании по изъятию церковных ценностей.

Проект Галкина был смягчен и демократизирован, но и в таком виде многим тогда он казался неприемлемым и, самое главное, непонятным. Естественно, что Российская Церковь резко негативно отнеслась к этому декрету. Член Поместного собора Николай Голубцов, прочитав декрет, записал в свой дневник: «Я пришел в ужас: декрет этот имеет целью совершенно уничтожить церковь, разрушить все наши церковные общества и организации и оставить в будущем церковь без пастырей».

Впрочем, изначально негативный настрой членов Собора по отношению к новым властям не помешал соборной делегации настаивать на встрече с председателем Совнаркома. Делегация от Собора во главе с А.Д. Самариным ездила в Петроград, но встреча не состоялась; уклонился Ленин и от встречи в Москве, хотя тут соборную делегацию приняли. На встрече 12 (25) марта со стороны властей присутствовали управляющий делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевич, представитель наркомата юстиции Д.И. Курский и народный комиссар по страхованию и борьбе с огнем М.Т. Елизаров. Встретили делегацию Собора вполне благожелательно. По словам Самарина, Елизаров от имени Совнаркома заявил, что они вовсе не относятся враждебно к Церкви, как и к другим вероисповеданиям, но не могут допустить влияния Церкви на государство.

Еще более оптимистично был настроен другой участник встречи профессор Николай Кузнецов, который участвовал от имени Собора и в переговорах с Временным правительством. На заседании Собора он подробно поделился своими впечатлениями от встречи. «Беседа с представителями Совета народных комиссаров... произвела на меня лучшее впечатление, чем разговор в октябре 1917 г. с представителями печальной памяти Временного правительства во главе с Керенским. В Керенском чувствовалось двоедушие и неуверенность, что ему должно говорить. Захват церковного имущества в виде зданий и инвентаря церковно-приходских школ был начат именно Временным правительством, и все мои доводы. не находили доступа в душу Керенского. они отскакивали от него, как от стены горох». Представители же Совнаркома, по словам Кузнецова, выразили надежду, что «путем сношений может быть выявлено много недоразумений и могут быть исправлены ошибки, от которых не застрахован Совет народных комиссаров», правда, от принципа декрета «они уже не могут отступить».

Елизаров даже заявил делегации Собора, что «мы строим социализм в России, Сам Христос был социалистом и различие наших стремлений лишь в том, что мы проводим социализм принудительным путем». В заключение Кузнецов констатировал, что «народные комиссары, по-видимому, готовы идти навстречу разрешению разных недоумений и исправлению ошибок, связанных с изданием декрета, и даже разъясняют декрет, как они выражаются». Другой член делегации крестьянин Малыгин заявил, что его впечатление от встречи «такое», что отношение комиссаров к Церкви «вполне благожелательное».

Но даже такой оптимистический отчет делегации не убедил членов Собора. Николай Кузнецов, известный канонист и профессор, главный юридический защитник Церкви, впоследствии в тюрьмах и ссылках на собственном опыте смог почувствовать разницу между Керенским и Лениным.

На Поместном соборе была разработана целая программа по противодействию проведению в жизнь данного декрета. Уже одно название ее многое объясняло: «О мероприятиях, вызываемых происходящими гонениями на Православную Церковь». В храмах на богослужении устанавливалась особая молитва «о гонимых ныне за Православную Церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках». Должны были быть приняты меры к возвращению всего отобранного имущества Церкви. На местах должны были быть образованы особые братства из преданных Церкви людей для ограждения расхищения церковного имущества и возвращения уже отобранного. Как ответ на большевистский декрет звучала и последняя фраза постановления: «Никто, кроме Священного Собора и уполномоченной им церковной власти, не имеет права распоряжаться церковными делами и церковным имуществом, а тем более такого права не имеют люди, не исповедующие даже христианской веры или же открыто заявляющие себя неверующими в Бога».

На местах создавались группы «самообороны» и «самоохраны» для защиты не только от большевиков. В Полтаве, где в начале 1918 г. проживал академик Владимир Вернадский, такая организация возникла в середине февраля, причем в связи с ожидаемыми погромами при уходе большевиков.

Сам выдающийся ученый, не верующий в Христа, поднял вопрос «о необходимости церковной организации для защиты церкви и для подъема национального духа». «Возражения были, — писал в своем дневнике Вернадский, — в непривычке русского интеллигента к религиозной соборной жизни... указывали на опасность группировки черносотенцев и подъеме антисемитизма. В конце концов было принято мое предложение: решено войти в сношение с священниками и принять участие в организации общества защиты церкви вокруг церквей. Ясно, что ближайшая задача — крестный ход и что в этом подъёме должно вылиться то религиозное настроение, все элементы которого имеются налицо».

Интересна дискуссия, которая развернулась на Соборе как по поводу патриаршей анафемы, так и по поводу декрета. Основной докладчик комиссии по «гонениям на Церковь» протоиерей Лахостский попытался сделать своеобразный «социологический анализ», кто и за что гонит Православную Церковь.

«Большевики гонят Церковь, так принято говорить. Но в этом заявлении мало ясности. Факты свидетельствуют, что нападения на церковное достояние, на лиц, служащих Церкви, особенно священнослужителей, производятся солдатами, красногвардейцами, матросами и, к сожалению, крестьянами — жителями окружающих монастыри и монастырские угодья селений и русскими татарами (так! — П.Р.), и даже был случай реквизиции единоверческого храма раскольничьим белокреницким лжепротоиереем Гавриилом». Ла-хостский отмечал, что все эти расхитители действуют если и не от имени власти в каждом конкретном случае, то под несомненным ее покровительством... с вполне верным расчетом на полную безнаказанность...»

«Ясно, — продолжал протоиерей, — что гонения на Церковь проистекают из самого существа социализма той марки, под какой он принят и проводится нашими правителями. Но вот здесь-то и встает грозный и страшно трудный вопрос: а народ-то наш православный, верующий, богоносец, про которого мы говорим. как этот народ очутился во многих местах среди самых ярых гонителей?... Значит, народ, являясь по местам грабителем, потому что он действует не сам по себе. Он действует в насильно напяленной на него духовной маске, которую нужно помочь ему с себя сорвать и бросить с отвращением в сторону. Кем же напялена это маска на наш народ? Ответ требует величайшей мудрости и осторожности. Здесь, я боюсь, наши взгляды разойдутся. В столицах, да и в других городах уже ходил по рукам подлинный список (даже печатный) наших высших правителей, из коего видно было, что громадное большинство их евреи.»

Затем протоиерей как бы в противоположность всему сказанному констатировал: «Но нельзя во имя правды умолчать, что есть предатели и пособники гонения на Церковь из своей же духовной среды. Здесь уже было сказано одним уважаемым и правдивым архипастырем, что есть и архиереи заодно с большевиками, и священники, и диаконы с псаломщиками, даже из выбранных в епархиальные советы и в члены консистории. Некоторые из них стоят едва ли не во главе местных советских организаций и комиссарских начальств».

Понятно, что протоиерей говорит о «церковных большевиках», которых становилось все больше. Информация о том, что архиереи или священники возглавляли местные Советы, мне неизвестна, хотя я ничуть не удивлюсь, если такие документы найдут в каком-нибудь провинциальном архиве. Но то, что многие действительно пытались заигрывать с Советами, это несомненно.

Доклад Лахостского представляет собой замечательный документ, являясь на момент его произнесения 29 марта (11 апреля) одной из первых попыток анализа положения Церкви в первые месяцы советской власти. Более того, из него, в зависимости от политической или идеологической конъюнктуры, можно сделать совершенно противоположные выводы.

Вывод первый: грабят церкви и кощунствуют солдаты и крестьяне, и расхитители «часто» действуют не от имени власти. Лахостский был хорошо информирован и отлично понимал, что в большинстве случаев грабители не имеют отношения к большевикам и ничего не знают о Декрете. Вывод второй: во всем виноваты евреи, пришедшие к власти в результате победы большевиков, — они натравили православный народ-«богоносец» на свои же святыни. И это мнение было широко распространено даже в среде образованной интеллигенции, не имевшей ничего общего с антисемитами из Союза русского народа.