Чтение онлайн

Христианская религия была удобной и выгодной тем, что она освящала власть киевского князя, обеспечивала незыблемость возникающего феодального строя, позволяла усиливать эксплуатацию народа.

Духовенство широко использовало заповеди христианской религии для утверждения особого предназначения угнетателей всех рангов, якобы поддерживаемых богом. Провозглашалось, что надо уповать «на бога своего всегда». Угнетенных убеждали: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога; существующие же власти от бога установлены» (Рим., 13,1). От них требовали «покоряться начальству и властям» (Тит., 3,1), обещали: кто «соблюдает дела мои до конца, тому дам власть над язычниками» (Отк., 2,26).

Вот такая религия и устраивала киевского князя Владимира, а впоследствии и «государей российских». Однако служители культа не менее рьяно заботились о своей выгоде. Усиливая духовное давление на верующих, они добивались того, чтобы господу, то есть в церковь, приносили как можно больше жертвенных подаяний. И князья, и духовенство отстаивали свои корыстные интересы за счет широких масс крестьянства и ремесленников.

Кстати, в продолжение почти 900 лет после крещения Руси последних называли не людьми, а душами. И лишь «с 19 февраля 1861 года они все сделались „людьми“ и перестали быть „душами“» — так сообщала в июле 1875 года петербургская газета «Голос» о крестьянах, дровосеках, кочегарах, сторожах, стрелочниках и т. п. Однако и до сих пор служители культа именуют верующих «рабами божиими», «овцами христовыми», вверенными церкви для спасения «грешных душ». Да и само название— крестьянин, как объясняют богословы, произошло от искаженного слова «христианин». В Новом завете, написанном многими авторами в период приспособления к властям земным, в обращении к пастве говорится: «…братия мои, умерли для закона телом Христовым, чтобы принадлежать другому, воскресшему из мертвых, да приносим плод богу» (Рим., 7,4); «…вы не по плоти живете, а по духу» (Рим., 8, 9). Поэтому-то верующие и именуются «не человеками и людьми», а «рабами божиими», «душами христовыми».

Ремесленники и крестьяне еще в первые годы введения христианства на Руси распознали корысть духовенства и по-своему противились его притязаниям. Долго служители культа упрекали верующих в том, что их храмы пустуют: «Если какой-нибудь плясун, или музыкант, или комедиант позовут на игрище, на сборище языческое, то все туда радостно устремляются и проводят там, развлекаясь, целый день. Если же позовут в церковь, то мы позевываем, чешемся, сонно потягиваемся и отвечаем: „Дождливо, холодно“, — или еще чем-либо отговариваемся» [21] .

«Посадские „черные люди“ исписывали в XI–XII вв. стены киевских и новгородских церквей веселыми, насмешливыми надписями, разрушая легенду о повсеместной религиозности средневековья» [22] . Они создавали сатирические поэмы, распространяли свободолюбивые идеи еретиков, высмеивали лицемерие церкви, монастырей, а нередко и христианского бога.

Начало подлинной борьбы ознаменовали собой многочисленные вооруженные восстания, активный отпор засилью церкви, самоуправству власть имущих. На непокорных посылались войска, их сжигали, вешали, сажали в тюрьмы, ссылали на каторгу, города и села заливали кровью, а с церковных амвонов проповедовали: «царство мира соделалось царством господа нашего и Христа его, и будет царствовать во веки веков» (Отк., 11, 15).

Православные богословы, обсуждая в последнее время опыт церкви в социалистическом обществе, тщатся доказать, что «христианство всемирно, универ-сально и всеобъемлюще. Оно… не обусловлено никакой формой исторической жизни, никакой системой общественных отношений и устройства, никакой формой политической власти. Христианство живет в мире в любых условиях и в любой культурной и социальной среде, ибо хотя оно в мире, но оно не от мира». Вместе с тем теологи не могут не признать, что исторически церковь всегда срасталась с государством, была разработана определенная теория «симфонии властей» (государственной и церковной), союзу церкви и государства был придан даже догматический характер.

Духовенство Византии в угоду правителям канонизировало императоров и императриц не за их личную «святость», нравственное совершенство и подвиги, а чтобы укрепить государственность.

В православной церкви и поныне поклоняются «святому» равноапостольному императору Константину Великому, который убил своего сына Криспа, своего тестя Максимиана, своего зятя Ликания (вопреки клятвенному обещанию сохранить ему жизнь) и сына Ликания — Ликиниана, казнил жену Фавсту. «Святая» равноапостольная царица Ирина низвергла и ослепила сына — императора Константина.

В 1266 году собор епископов оправдал узурпатора Михаила Палеолога, «низвергшего и жесточайшим образом ослепившего законного императора, маленького Иоанна Ласкариса», чтобы этим преступлением расчистить себе дорогу к престолу.

Таких примеров можно привести немало и по русской православной церкви, где возводили в ранг «святых» князей или военачальников не за их искреннюю веру, а из корыстных интересов церкви, духовенства и по приказу земных властей. Их имена вписывали в «святцы», им определяли религиозные праздники, в их честь совершались богослужения, их портреты изображали на иконах и т. п. Иерархи церкви, рядовое духовенство прикладывали неимоверные усилия для «построения святого имени». Паству призывают любить и почитать «святых», якобы вознесенных самим господом богом, действовать так, чтобы верующие не «обесчестили святое имя», в противном случае последует неизбежная кара — «страшен бог в великом сонме святых» (Псл., 88,8). На имени «святых» церковь укрепляла свою материальную основу и поднимала авторитет.

Теологи сейчас на все лады превозносят «великие заслуги святого князя Владимира», крестившего Русь. Его наделяют большим количеством добродетелей, требуют брать с него пример «жизни во Христе». А вот греческий свидетель подготовки канонизации «во святые» киевского князя утверждал: «Владимир только развратник, всеми средствами добывающий себе материал для удовлетворения ненасытной похоти. Мало ему было его гаремов. Он обесчестил Рогнеду и бросил ее. Так же расправился он и с дочерью корсунского князя: обесчестив девушку, он отдал ее в жены своему дружиннику. Тот же Владимир требует себе сестру византийского императора, лживо обещая ей брак, и только-де чудо спасло ее от бесчестия; постигшая Владимира глазная болезнь заставила его одуматься и исполнить свое обещание относительно женитьбы» [23] .

В русской православной церкви и поныне, причем столь же «объективно», воздают славу более чем двум тысячам «святых» царей, князей и им подобных. Понятие святости разрабатывалось не одно столетие, будучи связано, как говорится в Словаре библейского богословия, с «тайной божией и в то же время с богослужением и нравственностью…» Являясь как бы носителем некоей силы, тайны и величия, в которых видится нечто сверхъестественное, они вызывают то смешанное чувство страха и притяжения, которое заставляет человека осознать свое ничтожество перед этими проявлениями «священно-божественного».

Разумеется, не всех богатых жертвователей можно канонизировать в «святые», поэтому каждому из них было отведено свое место и роль в церкви.

Общеизвестно, что иконописцы нередко воспроизводили на многочисленных иконах портреты не только «угодников божиих» — богатых помещиков, купцов, промышленников, но и их жен, детей и… содержанок. Так, в Горьком, в бывшей Рождественской церкви, построенной на деньги нижегородского промышленника Г. Строганова, сохранилась икона, на которой запечатлен сам Строганов в виде «царя небесного», парящего в облаках. Этому-то «святому» долгие годы и молились верующие.

Комментарии тут излишни. В то же время Словарь библейского богословия для обращения к вере всерьез преподносит читателям многообразное нравственное «церковное чудо», «лицезримое особенно в сиянии ее святых, жертвенная и объединяющая любовь которых есть самое достоверное знамение присутствия божия».

Церковь и государство эксплуататоров поддерживали друг друга, сохраняя неразрывное единство. Митрополит Макарий в середине прошлого века открыто утверждал, что «невозможно христианам иметь церковь и не иметь царя. Ибо царство и церковь находятся в тесном союзе и общении между собою и невозможно их отделить друг от друга».