Чтение онлайн

– Жаль. А себя еще жальче. Что видела в жизни? Ни любви, ни ласки. Все вытеснила водка.

– Лечить не пробовали?

– Он кодировался на год. Легче не стало. Пространство, заполненное водкой, опустело. Сидел, тупо смотрел в телевизор. Нервным стал, требовал у меня отчет за каждую потраченную копейку. Я пробовала как – то иначе строить отношения и поняла – не умею. Умею с ним пьяным общаться, кричать, ругаться, воспитывать. А тут, как пехотинец, пришедший с фронта и не знающий, чем заняться в мирной жизни.

– Странно. Получается, лечиться надо и тем, кто рядом с алкоголиком.

– Наверное. Иногда так и тянуло меня купить бутылку и налить ему, чтобы все стало на свои места. Год кодировки он не выдержал, пошел к доктору и попросил, чтобы раскодировали. Я сдалась, отправила его вон.

– Как это?

– У него бабушка умерла, осталась ему комната в коммуналке. Он туда ушел. Первое время приходил периодически. Пьяные слезы, обещания, клятвы: «Я без тебя не могу». Без водки ты не можешь, а без меня запросто. Так потихоньку стал ходить реже. А тут дошли до меня слухи, соседка по коммуналке с ним сошлась. Она тоже выпить любит. Так у них полное согласие. Любовь. Пьют на пару. Вот видите, у всех свои истории. И в моей жизни серой краски не меньше.

– Это пройдет. Выйдете из поезда утром. Все станет на свои места. И серость уйдет. Солнце разгонит. Солнце в Москве есть?

– Солнце? Конечно. Солнце…

Они рассмеялись.

Астра зашевелилась во сне. Сонечка заботливо прикрыла разметавшуюся девочку простынкой. Рука у нее затекла от неудобной позы.

– А вы поднимайтесь наверх. Вы же не уснете, тесно.

– Ничего, я рядышком.

Она закрыла глаза. И я поняла. Женщина не может оторваться от малышки.

Говорить больше не хотелось. Они уснули. А может, и нет. За окном светлела бегущая с поездом полоска неба.

Аня. 55 лет. Москвичка. Блондинка. Тщательно контролирует вес. Пробует разные диеты. Получается плохо. Вечером может плюнуть на все и поджарить себе картошечки с лучком. Женщина, с трудом расстающаяся с былой привлекательностью. Милая. Неглупая. Незлая. Зав. Отделом рекламы. Вчера.. А сегодня накануне пенсии. Начальник прозрачно намекнул. Пора.. Слишком самостоятельная (внешнее проявления). А внутри – сплошные вопросы « Что делать?», « Кто виноват?», Стоит на перроне Павелецкого вокзала. У ног - сумка с банками. В банках - абрикосовое варенье. Ждет невестку. Как ты уже понял, читатель, рассталась с пьющим мужем. Одинокая и свободная. Только что с этим делать, не знает.

***

А утром в Москве распрощались на перроне. Меня должна была встретить невестка. Соню с Асей - Любочка. (Кстати, мою невестку тоже зовут Люба, но Сережа называет ее Лаф, Лафуня, Лафуша. И мы ее так называем).

Встретила их девушка в джинсах и курточке. Молоденькая, с озорным хвостиком. Подхватила Сонины вещи, и они пошли к выходу. Ася бежала рядом с рюкзачком на спине, пакетом и знакомым медвежонком в желтом берете.

Невестка застряла в пробке и опоздала минут на тридцать. По московским меркам, это и не опоздание. Поток пассажиров нашего быстроногого поезда схлынул. Я стояла рядом с фонарем и рассматривала от скуки вокзальные часы. Они жили своей размеренной по секундам жизнью. Минутная стрелка замирала в ожидании, а потом вздрагивала и делала неожиданно резкий прыжок в вечность. Ее мудрая подруга, часовая стрелка, никуда не торопилась, ползла еле – еле, почти незаметно для глаза. Стрелка – философ. Никуда не торопясь, всюду успевала. Минутная глупышка дергалась так, по мелочи. Я себя сравнивала с минутной. Хотелось быть ее мудрой подругой, а не получалось. Мне всегда не хватало именно минут, а не часов. Часов почему–то было предостаточно. Странный парадокс. Вообще, с часами у меня сложные отношения. Точнее, никаких. Они у меня не держались никогда. Первые в жизни – часы-кулон - сыграли со мной злую шутку. Их декоративность, цепочка, защелкивающаяся крышечка со стеклом цвета янтаря отвлекали от прямого назначения – показывать время. Я любовалась ими, щелкала крышкой, иногда даже забывая заглянуть внутрь. В итоге: цепочка разорвалась, крышечка отвалилась. И первые в жизни часы отмерили совсем немного. С тех пор часов больше не помню. Были, конечно, но не играли в жизни никакой роли. Я научилась определять время с точностью до десяти минут, чувствовала его. Пунктуальностью, конечно, не отличалась никогда. Сходило мне это с рук. На режимных предприятиях, где эти грехи не прощаются, не работала. А когда появился сотовый телефон – потребность в часах и вовсе отпала. У Лафуни на запястье часики. Лафуня жила, как часовая стрелка. Медленно и верно. Не спешила и успевала. И только пробки не подчинялись ее пунктуальности. А вот и она. Лицо непроницаемое, как новый целлофановый пакет. Безукоризненный макияж, безукоризненная вежливость, точность, элегантность. Безукоризненно отношение к свекрови. Не придерешься, не прорвешься через целлофан пакета. Лунная соната. Такая же холодная и спокойная. Лаф. Не Любаша.

– Как съездили?

– Нормально. Вы как?

– Сережа не смог вас встретить. Объект принимает. Вы эсэмэску его не получали?

– Да. Вчера. А ты как? Бледная.

– На работе запарка. Зато через месяц в отпуск.

– Куда поедете?

– К морю, конечно. Не решили еще, к какому.

Свекровью я была замечательной и тихой. Замечательной, в смысле – замечала все. И молчала при этом. Да и невестка у меня нормальная. Правда, мнение о том, что сын выбирает жену, похожую на мать, не оправдалось. Мы с ней были полными противоположностями. Она была вещью в себе. Аккуратисткой страшной. Все по струночке, все по ниточке. Отглаженные блузки. Я всегда покупала вещи, которые гладить было не нужно. У меня – сковородка, которой двадцать лет, но с которой расстаться не было сил, у нее до блеска натертая посуда, На чем можно было еще так вкусно поджарить картошечки? У нее сковородка тефаль, которая о ней думала постоянно. Моя сковородка обо мне не думала, это точно. И я о ней. Мы были свободны друг от друга. Однажды сын, поморщившись, сказал:

– Мам, выбрось ты свою сковородку, я тебе новую, тефлоновую куплю.

Я всхлипнула и прошептала трагично

– Она мне дорога как память о прошлом.

Рассмеялись. Он ведь юморист у меня. Невестка смеялась редко. Может, со мной ей было совсем не смешно. Наверное, ее кто–то подготовил, что свекровь – это страшная сила, и она держалась от меня на расстоянии. Странно. Я вот задумывалась, почему про тещу столько анекдотов, а про свекровь молчат? Лучше бы и о свекрови так беззлобно смеялись. Так нет же, молчат с чисто женской непредсказуемостью. Я свою свекровь любила. Мы никогда не жили вместе, поэтому она была очень хорошей. Шутка. На самом деле, хорошая. Это я с нее пример беру, не вмешиваюсь ни во что. Стараюсь быть самодостаточной. Я где–то читала, что дети больше всего любят самодостаточных мам. Кто это? Это те, кто не виснет со своими советами и предложениями немедленно покушать супчика «Теплый еще, только сварила». Я заметила, что все чувства у русского человека проецируются на объект через предложение поесть.« Кормить – любить». Больше кормишь – больше любишь. На детях отрываемся по полной. На мужчине. Кормить, наблюдать, как кусает, пережевывает, глотает. Почти интимный процесс. Трудно есть рядом с незнакомыми. Как будто раздеваешься. С близким человеком совместная трапеза – удовольствие ни с чем не сравнимое. Заметила, во время ссоры за столом швыряются вилки, ложки. В лучшем случае с тарелкой уходят в другую комнату, в худшем объявляют голодовку, совсем в крайнем, уходят, хлопнув дверью, а на столе начинает остывать суп, впитавший горечь ссоры и непонимания. Оторваться от зависимости совместного наполнения желудка невозможно. Так невозможен полноценный союз вегетарианки и любителя жареной курицы. Он с ужасом смотрит на листик салата, служащий обедом и ужином одновременно, она брезгливо морщится, слыша хруст перемалываемых зубами румяных куриных крылышек. О какой гармонии может идти речь? Больше года точно не протянут. А вот пара, смачно поглощающая жареную картошку прямо со сковородки, вселяет уверенность в гармонии. И пусть ссорятся иногда на кухне так, что у соседей дребезжат хрустальные рюмки на полке, но совместное покалыванье вилкой в поджаристые ломтики за пояс не заткнешь. Брак долгий и вкусный.

У сына сервировка на уровне. Тарелочки, вилочки, ложечки, салфетки.

– Подайте, пожалуйста, соль?

– Соль? Белая смерть. Сахар – сладкая, в консервах консерванты, в конфетах красители, в колбасе? В колбасе вообще ужас!

Бедный мой мальчик так любил все это смертельно вредное. Но ночная кукушка всегда перепоет дневную. Я быстро поняла, что дети быстро растут и становятся просто друзьями. Хорошими, верными. Никто никому ничего не должен. Вот на этом фундаменте отношения строятся легко и просто. Вот так у меня было с сыном. Мне было легко. Я понимала, как нелепо смотрюсь, когда начинаю хлопать крыльями как наседка у великовозрастных цыплят: куд - куда? Так до сих пор хлопает и кудахчет моя собственная мама, до сих пор видя в пятидесятилетней с хвостиком женщине крохотного цыпленка. И все-таки, как ни старалась, нотки наседки пробивались постоянно. Куда от них денешься? Материнский инстинкт так просто в карман не спрячешь. Тем более отрабатываем мы его по минимуму. Что такое один ребенок, если у женщины тысячи яйцеклеток, которые так и рвутся сделать ее матерью в очередной раз? Физиология научилась с этим справляться. Мы перестали рожать по шестеро детей, как наши бабушки. Но инстинкты куда денешь? Куда денешь желание нянчить, кормить, выхаживать, учить, наставлять? Почему женщине невыносимо отдать сына в армию? Было бы шесть, как раньше, с радостью отправила с плеч долой, за ним еще пятеро требуют заботы и любви. А тут и невестке отдаешь с оглядкой. Вдруг что-нибудь не то с ним сделает. И у меня так, хоть и не признаюсь себе в этом. Мне бы внука, а еще лучше – внучку. Я вообразила, что она будет на меня похожа. Я размечталась, что мне доверят ее воспитание. Я нарисовала себе много разных картинок – я с коляской, я с внучкой в книжном магазине, в театре, в музее. Я покупаю ей платье, все в рюшах и кружевах, я подставляю ухо, а она мне шепчет свои девичьи тайны. Я…

Молодые детей пока не хотели. Пока. Не хотели. Карьера складывалась удачно. У них всегда было планов громадье. Ребенок не в одном пункте списка не значился. Причем, всякий раз я внимательно осматривала невестку в надежде найти хоть какие – нибудь признаки свершившегося чуда. Но ведь всякое бывает. Но целлофановая непроницаемость невестки распространялась и на функцию деторождения. Однажды я заикнулась.

– Лафуша, мне бы внучку, вы уже два года живете.

Вздрогнула, как от удара, бровь недоуменно подернулась. Розовая акварель расплылась по поверхности щек. Розовый целлофан, глянцевый.

– Анна Петровна. В данном случае вы думаете о своих нереализованных инстинктах. У нас будут дети, но позже.

– Позже? Это ведь главное в семье, а не ваши работы, Кипры, тренажерные залы.

– Никто не спорит. Поэтому, к рождению ребенка надо подходить осмысленно. А не экспромтом

Экспромт – это мой сынок, я как–то обмолвилась, что не догадывалась о беременности первые три месяца. Тогда она удивленно спросила:

– Как, вы не планировали рождение ребенка? Не готовились, не обследовались в клинике?

– Представь себе, не готовилась, не обследовалась. Как и миллионы моих соотечественниц. Хотелось кисленького или солененького, подташнивало по утрам. Догадывались.

– Догадывались? А тест на беременность? Зачем догадываться?

– Какой тест? Не было никаких тестов. Самый главный тест похрапывал рядом.

Было ясно, что такое не вписывалась в ее стройную жизненную программу.

– Да, и детей рождалось значительно больше, никаких специальных доплат и проектов не было и в помине. Колясок у магазина стояло – припарковаться с коляской было проблематично. Стоишь в очереди среди мамашек и слышишь: