Чтение онлайн

Японские этнографы делят праздники по временам года, т. е. на весенние, летние, осенние и зимние, особо выделяя праздник Нового года (см., например, [124, с. 127–145; 126]). "Сезонность" — соотнесенность жизни людей с природным циклом — является одним из ведущих эстетических принципов и в других областях культуры (вспомним традиционное "сезонное" деление японских поэтических сборников).

В то же время представляется интересным сгруппировать праздники исходя из их происхождения и содержания, а также выяснить их социальные корни, установить связь между тем или иным праздником и определенным типом общественной организации, классом, слоем; показать, как в празднике отражается структура, функционирование и изменение определенной человеческой общности, выявить социальные функции праздников.

По-японски календарный праздник называется мацури. Это слово переводится также как "почитание", "поклонение", "служба", "культ", поскольку в старину им обозначались все действа (подношение даров, в том числе съедобных, танцы, музыка и т. п.), связанные с умиротворением ками. Ками — это души умерших предков, духи земли, различные стихии. Ками могут быть мифологический герой, великий правитель или мудрец, камень или дерево, животное или насекомое, лесное эхо, небесный гром. Все ками почитаются как божества.

Первоначально мацури посвящались удзигами — богам-покровителям данной семейно-родовой или племенной общности. Такие мацури отмечались в местных храмах. Каждый храм имел для своего удзигами праздничный день. Иногда такие праздники назывались сато мацури, или деревенские праздники синтоистского культа. Эти ежегодные торжества в синтоистских храмах даже сегодня одно из самых радостных событий года во многих городах и деревнях. Таким образом, мацури вначале был связан лишь с синтоистским культом и был строгим религиозным обрядом. А с VII в., по мере взаимопроникновения синтоизма и буддизма, слово мацури получило более широкое применение. В настоящее время его можно употребить и по отношению ко всякого рода праздникам, не только религиозным по происхождению.

Его трансформация в определенного рода празднество произошла в конце XVI в., когда мацури стали выходить за рамки храмов, на городские улицы, превратившись, по мнению Янагида Кунио, из мацури в сайрэй [128 с. 33, 52]. Сайрэй, так же как и мацури, переводится на русский язык как "празднество", "религиозная церемония". Но японский ученый вкладывает в слово "сайрэй" несколько другое содержание, трактуя его просто как праздник или развлечение, в отличие от мацури, в котором он в большей степени усматривает религиозный аспект.

Именно превращение мацури в сайрэй Янагида Кунио расценивает как важнейшую перемену в японских календарных празднествах. Он связывает ее с тем, что с развитием городской культуры в мацури стало принимать участие большее число зрителей, не всегда разделявших религиозные убеждения. Для них мацури — просто красочное зрелище. И если раньше простой народ был лишь зрителем на храмовых праздниках, то теперь он становится их активным участником.

С выходом праздника за стены храмов появляются и обычаи устройства торжественных уличных процессий со священными паланкинами, платформами-колесницами, с танцами и песнями. Эта парадная сторона праздников в XVIII–XIX вв. постепенно становится преобладающей. Немецкий писатель и путешественник Эрнест Гессе-Вартег отметил эту особенность, когда посетил Японию в конце XIX в. Несмотря на то что в

календаре японских праздников преобладали религиозные, подавляющая масса населения, по наблюдениям Гессе-Вартега, не интересовалась их происхождением. "С него (японца. — Авт.) довольно и того, — пишет он, — что наступает мацури и можно воспользоваться случаем повеселиться, провести весь день на улице, нарядиться в лучший костюм и пображничать с родными и знакомыми" [13, с. 188]. Это же отмечает и русская путешественница Е. И. Булгакова, побывавшая в стране в те же годы. По ее свидетельству, религиозный характер празднества не ощущался даже в самом храме, а на улицах это было просто "веселье и ликование" людей, отдыхавших от забот и тягот повседневной жизни [7, с. 141].

Таким образом, мацури — это прямое противопоставление будничной жизни, веселое времяпрепровождение. Так же вос-принимается праздник и другими народами, в частности европейскими. М. Бахтин писал: "Общим знаменателем всех карнавальных черт различных праздников является существенное отношение этих праздников к веселому времени" [6, с. 238].

Особенно бурно процесс ухода от религиозной первоосновы Праздника стал ощущаться во второй половине XX в., когда, по словам японского этнографа Макита Сигэру, произошла еще одна "большая перемена" в японской праздничной обрядности. Теперь не только среди зрителей, но и устроителей и участников мацури постепенно растет число неверующих. И для них мацури просто забава, игра (асоби) [112, с. 108].

Наблюдение Макита Сигэру в целом верно, но к нему необходимо сделать некоторые уточнения. Домашние и деревенские общинные обряды и праздники, такие, как Новый год, высадка рисовой рассады и т. д., служили как психологической потребности умилостивления духов, создания надежд на благополучный год, хороший урожай и пр., так и социальной потребности сплочения, эмоционального единения соответствующей ячейки общества — малой семьи, большой семьи, патронимии, сельской соседской общины.

Эти функции сходили на нет с утратой социальной значимости соответствующих ячеек, таких, как сельская община или патронимия, но семейное, родственное, соседско-квартальное и тому подобное значение некоторые из обрядов и праздников сохраняют и по сей день. В наибольшей степени такое значение, связанное прежде всего с семейно-родственными узами, не зависящими ни от социального слоя, ни от профессиональной ориентации, сохраняется за двумя праздничными комплексами: зимним — Новый год и летним — Обон, и именно к этим дням большинство японцев старается приурочить свой отпуск.

Пышные праздники, вышедшие на улицу в позднее средневековье, также выполняли свою определенную социальную функцию. Они служили задачам возвеличивания феодального государства, внушения идей незыблемости существующих порядков. После революции Мэйдзи эти праздники внешне остались теми же, но идейная нагрузка их изменилась. Теперь официальная пропаганда через праздники стремилась воспитать в рядовом японце приверженность к синто как патриотической, националистической надрелигии, а через синто с его культом императора, ставшим центральным, — преданность императорской власти и ее политическому курсу. В период Тайсё (1912–1925) и первые годы Сёва (1926–1988) храмовые праздники и в сельских местностях, и в городах пользовались особой популярностью и были очень многочисленны. Сельские общины и различные организации горожан оказывали очень большое содействие храмам в проведении мацури.

После поражения Японии во второй мировой войне в психологии и идеологической ориентации народных масс произошли серьезные изменения. И авторитет синто, и привлекательность всех традиционалистских ценностей значительно упали. В конце 50-х — начале 60-х годов многим казалось, что и традиционная религиозность, и приверженность старым обрядам, праздникам и прочим необыденным формам Поведения не только идут на убыль из года в год, но и что этот процесс необратим и будет развиваться далее.

Однако в 70-х годах и особенно в 80-х ситуация изменилась. Религиозность современного японского общества, как ее ни измеряй, по-прежнему невысока. На прямой вопрос о том, верят ли они в какое-либо божество или высший сверхъестественный разум, положительно отвечает менее 1/3 японцев, более 2/3 отвечают отрицательно. В то же время если в 60-е годы процент верующих медленно, но неуклонно падал, то в 80-е годы это падение не только прекратилось, но и начался обратный, пусть очень медленный, исчисляемый долями процента в год, но все же несомненный прирост [98, с. 227]. Еще более явно стало возрастать число людей, лично себя считающих неверующими, но все же позитивно относящихся к идее религиозности. Так, если верующих христиан в Японии менее 2 % населения, то людей, положительно оценивающих идейную направленность христианства, — около 12 %. Примерно такое же соотношение, но с гораздо более высокими абсолютными значениями, наблюдается и во взглядах на синто и буддизм.

Хотя нельзя считать, что интерес к традиционной обрядности и к праздникам прямо и непосредственно коррелирует с религиозностью, но и здесь прослеживаются тенденции роста. В 50-е и 60-е годы наблюдалось сильное падение интереса к традиционным праздникам, особенно локальным, присущим маленьким городкам и деревням, не игравшим роли туристических аттракционов и зрелищ для посторонних. Праздничный инвентарь был заброшен и приходил в негодность, исполнять обряды не было особой охоты. Даже в Токио, по свидетельству одной из японских газет, в эти годы мацури практически "умерли", они оставались только в воспоминаниях людей старшего поколения [149, 04.05.1985].