Чтение онлайн

– Вы там были?

– Да. Я как раз возвращалась из храма в Крещение, девятнадцатого января. Ходила воду освящала. И георгиевской ленточкой я хотела доказать… – говорит сквозь зубы, – а было чувство, что мир просто взял и перевернулся… что наши ценности, на которых мы выросли, все это уходит куда-то. На первый план выступает какое-то бе-зо-бра-зие. Мракобесие. Вот – мракобесие! Ярче не назовешь. И эти черно-красные повязки на руках… Все это побеждает. Они приходят в прокуратуру генеральную, выгоняют наших солдат из внутренних войск, которые стояли на турникете, пропускали нас. Их уже нет, вместо них «Правый сектор» с черно-красной повязкой, с дубинами, с автоматами. Просто чистейшая двести шестьдесят третья УК Украины! И вот они стоят в генеральной прокуратуре и наблюдают, как мы заходим на рабочее место. А я в эти месяцы старалась ездить к родителям в Евпаторию. И когда ехала из Симферополя, то по дороге (а мимо не проедешь) я видела памятник героям-десантникам. И на руке у десантника – огромная георгиевская лента, ее ветер развевает. Для кого-то, может быть, это мелочь, но на самом деле она греет душу! Это же памятник нашим погибшим фронтовикам… сколько их там полегло наших. Георгиевскую ленту живые повязали, и мне это грело душу. Конечно же, я участвовала в митинге за референдум в Евпатории. Сама ехала в автоколонне, и на антенне моей машины была георгиевская ленточка. Ее я и привезла в Киев. И вот прихожу я на работу в Киеве, а эту ленточку повесила на пиджак, на нагрудный карман.

– А «Правый сектор»?

– А «Правый сектор» подумал, что я в неадеквате. Я тоже ждала, что сейчас будет какая-то реакция. «Но я им отвечу! Вот пусть только попробуют мне что-то сказать, эх, я им отвечу!» – сжимает кулак. – Может, и была в этом какая-то наивность… Но, знаете, мне было так обидно-о. Так противно-о. Я здесь работаю, я – сотрудник прокуратуры. И какой-то преступник, который думает, что он – герой революции, будет мне указывать. Пусть только попробует! Но они посмотрели на меня и ничего не сказали. Я понимала, что иду за память своих… а фронтовиков чужих не бывает. Все фронтовики, которые погибли… они же за нас. Они – на-ши. Они же не выбирали, как и где им погибнуть. И они на нас смотрят. А мы кто после этого? На Украине люди, наверное, немножко заболели.

– Многие побывавшие на Майдане говорили, что там – воздух свободы, и они им дышали. Восторг захватывал людей с первых минут.

– Ха-ха.

– Почему вас не захватил всеобщий порыв? Люди ведь, как говорили, вышли за справедливость, против власти, которая их давила.

– Да, вначале они произносили эти лозунги. Но я могу вам ответить цитатой из Столыпина: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия».

– Но почему вам нужна Россия? Вы же жили на Украине?

– А в душе я – Россия. И Украина в душе была Россией. Крымчане считали, что живут на Украине, по бумагам были украинцами, но на самом деле не было ничего подобного. Когда я приехала в Киев, я просто мучилась, это ужас, пока привыкнешь печатать на украинском! Я думаю на русском, перевожу на украинский, потом хожу, прошу, чтобы мне текст отредактировали. А жители Юго-востока? Они что, не имеют права заявить, что хотят вернуться в Россию? Имеют право. Право на самоопределение прописано в Европейской конвенции по правам человека. Так в чем проблема? Какая Украина? Украина – великолепная страна. Добрая страна, певучий язык. Венки, песни. Но вы посмотрите, что вы сделали с ней!

– Многие считают, что это сделала с ней Россия…

– А у них это всегда так. Если что-то где-то происходит, то все сделала Россия. Как в анекдоте: «Кто напортачил? – Невистка».

– На Украине вас считают предательницей. Что вы на это скажете?

– Предательница ли я?

– Нет, я вас не считаю предательницей. Что вы скажете украинцам, которые так о вас думают?

– Я бы им посоветовала вспомнить, кого они сами предают сегодня. И кого они убивают. И кого поддерживают. И кого направляют на войну в Донбассе. Я бы посоветовала хотя бы один раз поинтересоваться, сколько детей искалеченных осталось без мамы и папы. Я ездила к одной девочке. У нее мама и папа в машине ехали, погибли под артобстрелом, а она осталась в живых, но ей сделали серьезнейшую операцию – вместе части черепа пластину вставили металлическую. Она в Крыму реабилитацию проходила. Я к ней подошла, она такая перепуганная. А я с зайцем и конфетами… Она меня спрашивает: «А мама с папой рядом же?» – «Конечно же, рядом! Конечно! Рядом они, всегда с тобой». Она на меня посмотрела, а это не взгляд десятилетней девочки, это взгляд тридцатилетней женщины. Пусть ей ответят. Кто вообще давал им право? Почему они не могут посмотреть ветеранам в глаза? Почему ветераны не могут выйти и нормально отпраздновать День Победы?

– Вам ответят, что ветераны выходят и празднуют День Победы.

– Но почему в присутствии ОУН-УПА? И вот когда они ответят на эти вопросы, то поймут, что за молчанием и Бога предать можно. Нельзя предавать молчанием. Если вы так боитесь высказываться, то хотя бы не переключайтесь активно на ту сторону. Это как-то… не совсем порядочно.

– А если бы вы не уехали из Киева, вы думаете, что не переключились бы, не начали подстраиваться?

– Нет. Я же рапорт написала. Я не думала, что когда-нибудь снова буду работать в прокуратуре. Попрощалась со своей карьерой. Смотрела на свою форму прокурорскую в Киеве и думала, что, к сожалению, больше никогда ее надеть не смогу. У меня уже было отвращение. Как можно надеть эту форму? Противно! Чтобы в ней поклоняться нацистам, пришедшим во власть? И не пришлось бы мне оставаться в Киеве потому, что я крымчанка. Они говорят, что какое-то мое имущество там арестовали. А у меня там никогда ничего не было. Я не магнат, не олигарх – я просто работала. А здесь у меня дом, мама, папа. И за родину я бы стояла до конца.

– Почему вы такая наивная?

– В чем?

– В искренности.

– Искренность – это хорошо. Московской интеллигенции не хватает этого качества. Я бы им пожелала быть искренними и честными.

– Московская интеллигенция над вами смеется.

– Смех – это хорошо. Смех продлевает жизнь. Я надеюсь, что они продлили себе жизнь.

– Например, над вами много смеялись девятого мая. Вы вышли в Бессмертный Полк с иконой Николая Второго. Говорили: «Я вышел с фотографией деда, и Поклонская вышла с фотографией деда – Николая Второго».

– Я не слепая. Я все это видела.

– Вас это задевает? Что вы чувствуете, когда это видите?

– Да что я могу чувствовать… Наверное, сожаление к этим людям, которые до такой степени зациклились на своей интеллигентности, что не могут увидеть чего-то другого. Но приходит время, и люди понимают что-то другое и раскаиваются.

– А в чем им нужно раскаяться?

– Я не говорю, что они должны… Просто у всех бывает так в жизни: человек сначала не понимает, что кого-то обидел, неправильно сделал, а пройдя через некоторые обстоятельства меняется, оборачивается назад и видит – неправильное было.

– Кто ваш отец по профессии?

– Он тринадцать лет проработал на шахте в Луганской области. Каждый день в четыре часа в нашу деревню приезжал шахтерский автобус, он привозил с работы отцов. И мой папа, как все, был весь в саже. Мама его встречала борщом. Это была очень почетная работа – шахтер. У нас в деревне почти у всех папы шахтеры. Я гордилась папой. И горжусь. И буду гордиться. Потому что… Потому что он мой папа.

– Ваша семья прилагала усилия к тому, чтобы вы пошли учиться?

– Я сама выбрала специальность. Еще в девятом классе. Я увлекалась всеми предметами, которые были связаны с юриспруденцией. Хотела помогать людям. Добиваться справедливости, что ли.

– А почему тогда не стали адвокатом?

– Потому что у меня была тяжелая ситуация с трудоустройством. В две тысячи втором году я закончила университет. Попасть в прокуратуру было очень сложно, знакомых и родственников в органах у меня не было. Я еще на четвертом курсе пришла в прокуратуру Евпатории проситься на практику на общественных началах. Мне все было так интересно, я просила следователей: «Ну возьмите меня с собой на место преступления!» И до того дошло, что они стали меня одну отправлять на осмотр места преступления. Я все записывала, все исполняла. Мне по душе это было. Когда я окончила университет, то два месяца не могла устроиться на работу. Ездила в прокуратуру Евпатории, просила взять меня. Оттуда меня отправили в Симферополь, там начальник кадров говорит: «Пиши заявление, мы тебя рассмотрим в порядке очереди». Я написала заявление и думаю: «Ну все, меня никто не возьмет». Уже хотела идти на телеканал «Марион» в Евпатории. Журналистика как-то переплетается с юриспруденцией, тоже общение с людьми… И вот когда я потеряла надежду, мне позвонили из управления кадров прокуратуры Автономной Республики Крым: «Езжай на собеседование в прокуратуру Красногвардейского района. Если прокурор даст добро, пойдешь к нему на стажировку». Я помчалась. Это было шестнадцатого декабря. Никогда не забуду тот день потому, что было очень холодно… Села на электричку, поехала, прошла собеседование, устроилась на стажировку, потом прошла аттестацию и была назначена на должность. Вот так судьба распорядилось.

Конец ознакомительного фрагмента.