Чтение онлайн

Н. Базанов 1921

Исторически род дворян Позняковых как раз к татарским князьям и восходил. Но кто вспомнил бы князька Набока, кабы не имя потомка его, Владимира Набокова?

…Архив Познякова – маленький, три тетради, несколько папок с документами и письмами. Я нашел его случайно, пересматривая опись за описью «Материалы, собранные С. В. Шервинским» в фонде последнего. Там, на внутреннем корешке одной из тетрадей со стихами есть надпись рукой Позняко­ва: «В случае моей смерти прошу эту тетрадь передать Сергею Васильевичу Шервинскому – Москва, Померанцев пер., Д. 7».

Видимо, так и случилось. В 1992 году (через год после смерти Шервинского) тетради попали в РГАЛИ. Нет ничего удивительного в том, что с тех пор в эти папки никто не заглядывал. Видимо, при советской власти это было не то знакомство, о котором хотелось вспоминать, а после ее крушения всё так или иначе попало по адресу. Еще в 1912-1914 году Шервинский и Позняков обменивались посланиями в октавах, акростихами, писали совместно… всё это сохранилось и рано или поздно дойдет до печатного станка.

В архиве Познякова уцелел документ под заглавием «История моего рода». Лучше привести его здесь целиком, чем разбирать на цитаты. Достоверность исторических фактов монгольской и отчасти русской истории мы оставляем на совести автора отрывка.

Я не знаю, который из богов истинный, и потому уважаю <всех> богов. – так было сказано в законах Великого Чингиз-<Хана>. Законы эти были написаны в конце двенадцатого века, когда Азия являлась ареной борьбы ряда религий. Все больше и больше значения получал тогда буддизм, успешно боровшийся с браминами в Индии, и с шаманизмом в северных областях; сильно распространялось магометанство, пришедшее из малой Азии, и христианство, сохранившееся здесь через последователей Несторианской ереси. Отец Ди Плано Карпини, побывавший тогда в столице ханов на границах пустыни Кара-Курум, сообщал ордену Бенедиктинцев, что при ханском дворе еженедельно совершают богослужение буддийский лама, магометанский мулла и христианский священник. Понятно, что завет Чингиза был продиктован великой государственной мудростью: только лавируя между религиями можно было держать в подчинении всю огромную массу его народов… Однако очень скоро, под влиянием завоеванного Китая, ханы приняли буддизм, который к середине четырнадцатого века стал уже их традиционной религией. По укоренившемуся правилу, наследовал престол не старший в роде, но тот из ханов, который был утвержден курулом. Около 1355 года выбор курула пал на малолетнего Пунцука – по-тибетски имя это значит – достигший совершенства . Однако мать его, которую звали Сенадени, приняла тайно христианство, и дяди Пунцука изгнали мать сына с их небольшой лод<к>ой. Они перешли Волгу, и были встречены Димитрием Донским, который предоставил им пастбища для их стад. Маленький Пунцуг участвовал с русской стороне в Куликовской битве, о чем пишут хронографы. Затем, выиграв битву, Димитрий уже не стал исполнять своих обещаний, ссылаясь на недостаток сил для такого огромного предприятия. Пунцуг остался в России, и от него пошли князья Пунцуковы / их имя со временем изменилось согласно законам русской морфологии, и они стали именоваться Позняковыми. Всё это, как то ни странно, я узнал в Британском Музее в Лондоне, из книги (на английском языке) сэра Говарда, вышедшей в Лондоне, в 1867 году под названием «История Монголов». Во времена Ивана Грозного и позже было не в моде признавать свое монгольское происхождение, и предки мои жили спокойно в своих вотчинах. Однако при Петре мой предок Позняков был назначен бунчужным хоружим (начальником штаба – оком Петра) при гетмане Скоропадском. Довольный его работой Петр послал ему рескрипт на графское достоинство – и получил его обратно с лаконическим ответом: «Не вместно мне, предкам которого твои деды дань платили, от твоего величества титулы получать» . После этого он был сослан в Кемь. В ссылке он пробыл однако недолго, и вернулся тотчас после смерти Петра. При Екатерине мой предок Гавриил был начальником Департамента Герольдии Правительствующего Сената, а брат его Адриан был Генерал-Майором и брал Измаил под начальством Суворова. Умер генерал-аншефом. Василий Позняков, полковник Конного лейб-гвардии полка, был убит в битве при Лейпциге. В доме его в Москве на Большой Никитской (см. Гершензон, Старая Москва) [2] Наполеон ставил спектакли французской труппы [3] , а московское дворянство дало там бал с живыми картинами в честь вернувшегося из Парижа Александра Первого. У Грибоедова он упоминается в «Горе от ума».

<На этом собственно «История моего рода» обрывается, дальнейший текст носит мемуарный характер, см. ниже. – Е.В>

Проверять достоверность происхождения и родства дворян Позняковых трудно, да и нет нужды: в таких историях всегда больше легенд, чем истины, но легенда, по бессмертным словам о. Павла Флоренского, «…это очищенная в горниле времени от всего случайного, просветленная художественно до идеи, возведенная в тип сама действительность». На котором варианте тибетского языка «Пунцук» означает «достигший совершенства», не смогу сказать; однако слово взято не с потолка: в 1661 году калмыцкий хан Пунцук принял за себя и весь калмыцкий народ (sic!) присягу на верность московскому царю и при этом целовал образ Будды. Перемещение сюжета в середину XIV века доверия вызывает мало, хотя важно ли это? Часто ли мы вспоминаем, что Наполеон провел в Москве вовсе не всю зиму, а только 36 дней?.. Кто жил в России, тот знает, что провести в Москве месяц с небольшим – вовсе не синоним слову «перезимовать».

Также нет особой нужды выяснять, кто, кем и кому среди дворян Позняковых приходился в конце XVIII века (тем более это трудно, что фамилия писалась то как «Позняков», то как «Поздняков»); куда интересней, что наш герой, поэт Николай Сергеевич Позняков (не только поэт, но об этом потом) достоверно был прямым потомком грибоедовского героя, генерал–майора П. А. Позднякова – владельца того самого театра на Никитской, где некогда режиссером был Сила Сандунов. Хотя достатки в доме были, видимо, уже не те, что сто лет назад, но учился поэт в едва ли не лучшей в Москве частной гимназии.

О гимназических годах Познякова известно мало, хотя кое–какие автобиографические фрагменты в архиве мы находим. Такой, к примеру, отрывок из не целиком сохранившейся повести «Тень креста»:

…Жила она в доме б. Саввинского подворья, на Тверской "в заброшенном доме возле акрополя скифов", как выразился я в своей шутливой поэме о десятой музе – Кино, поэме, напечатанной в журнале “Пегас”. Этот журнал издавался кинофирмой Ханжонкова, редакция его помещалась в доме Саввинского подворья: в этом доме в 1915 году началась моя литературная карьера, – если не считать альманаха "Круговая чаша", изданного в 1913 году десятью поэтами складчину. Здесь был принят первый мой сценарий "Огненный дьявол", главную роль в котором играла Вера Холодная. Под огненным дьяволом разумелась, конечно, любовь, и герой, поэт, декламировал там строчки:

Что знаем мы о Познякове в Италии, в Германии, во Франции? Очень мало. В Париже он пережил самую сильную любовь в своей жизни. И мы знаем из написанных (уже мертвому другу) по-французски писем, что тот погиб в мотоциклетной катастрофе в 1934 году. Думаю, рано или поздно эти письма будут опубликованы. Но дело это, пожалуй, не самое срочное, Пока что нужно вернуть Познякову имя в поэзии. Ведь в Берлине (то ли в 1922 году, то ли в 1928 – определить пока не удается) одна книга стихов у него все-таки вышла. Но тут случилась большая незадача: Поз(д)няковых в русской культур не один, не два, не три… Судите сами. Внимание будущих исследователей надо привлечь к тому, что поэт Н. С. Позняков смешиваем в литературоведении с однофамильцами: таковы Николай Степанович Позняков (1878-1942?), танцовщик и хореограф (известен его портрет работы К. С. Сомова, с которым, как и с М. А. Кузминым, у него была связь); детский поэт Н. И. Позняков (1856-1910), печально знаменитый как изобретатель экслибриса для своей библиотеки («Эта книга украдена у Н. И. Познякова»); автор книги стихотворений «Облетевшие мысли» (М., 1913) Ник. С. Поздняков – и это еще не полный список. Наверное, все они родственники (или наоборот?). Нас это едва ли касается, лишь бы не отписывали стихи однофамильцам.

В Париже Позняков старался быть неприметен. Но иногда записывал свои впечатления от города, даже по-русски. И талант прозаика у него был немалый:

Улица Алезиа – совсем особенная улица, даже в этом огромном Париже, где каждая часть города, каждая улица имеет свое опреде­ленное лицо. Прямая, широкая, засаженная деревьями, она имеет в себе что-то устарелое и провинциальное. Большие, новые доходные дома – «полный комфорт», – мастерские с выцветающими вывеска­ми, слепые корпуса фабрик, маленькие кафе, откуда несется стук бильярдных шаров, – и элегантные бары с оранжевыми стульями под зонтиками, как-то странно сливаются здесь в одно целое. Здесь од­новременно чувствуется и трудолюбивый рабочий Париж, и близость разгульного Монпарнасса с его футуристическими художниками и длинными, светловолосыми, богатыми северными девами, и скуповатая серьезная основательность француза-буржуа, под старость лет ушедшего от дел и живущего на свою ренту. Съестные лавки полны здесь продуктами самых разнообразных цен, так как по утрам их наполняют и жены бедных рабочих и ремесленников, и кухарки богатых господ; в кафе можно выпить, одинаково не вызывая удивления, и стакан дешевого красного вина, и лучшее английское виски; в окнах магазина выставлены рядом и рабочая серая рубашка в 15 фр., и шелковый галстук в 100 фр. На ушу против метро в большом кафе Зейер сидят важные люди, в старомодном крахмальном белье и в черных костюмах, и читают «Ле Матен»; «молодые патриоты» продают свои платки при выходе из церкви старым, почтенным дамам. И тут же рядом молодые парни в каскетках продают Юманите и весело издеваются над золотой молодежью – так что всё это дело часто кончается свалкой и вмешательством полиции.

Ну, а из Парижа в Испанию – зачем?.. Сохранилась скверная фотография еще молодого Познякова в Испании, на фоне Пиреней. Там он одет в советскую форму, в пилотку.

Значит – приказали. А тут не спрашивают – зачем.

Теперь можно продолжить цитату с того места, где обрывается «История моего рода».

Я приехал в Испанию в январе месяце 1938 года. В то время въезд в Испанию был строго запрещен, но ехать пришлось нелегально. Помню из города Перпиньян мы выехали ночью на огромной машине, позади которой были привязаны наши большие чемоданы один из которых был полон автоматическими пистолетами и патронами к ним. Внутри машины кроме шофера помещался я и четы других советских товарища, сердце у меня было неспокойно: хотя я не знал, что среди французской пограничной стражи тоже имеются свои люди, однако легко было нарваться и на чужих. Сначала дорога шла по равнине, потом стала подниматься в гору. Было совсем тем­но. Снопы фар вырывали какие-то скалы, иногда погружаясь в черные пропасти, но вот впереди показался свет. Машина затормозила к нам подошел французский таможенный чиновник, шофер нагнула к нему и что-то тихо сказал, тот махнул рукой и машина двинулась снова. Вот и всё – мы в Испании.

Через минуту второй пограничный пост уже испанский. Здесь нас окружила куча людей в пилотках с обвязанными крест-накрест пулеметными лентами, с тяжелыми револьверами у пояса. Они радостно и возбужденно что-то нам кричали и поднимали в воздух сжатые кулаки в знак антифашистского приветствия. Мы поехали дальше – слева из-за гор взошла луна и озарила лесистый пейзаж гор и утесов и дорога спускается вниз и на одном из поворотов немного справа я увидел огромный тяжелый четырехугольный каменный форт. Посередине стены были массивные железные ворота, они были открыты и с обеих сторон стояло по часовому. Они очевидно знали о нашем прибытии так как оба стали на караул когда мы въезжали в ворота. Мы проехали коридор в форме арки, мощеный внутренний двор и въехали во второй коридор, освещенный электрической лампочкой. Напротив нашей дверцы направо, была маленькая дверь в стене. Шофер убежал туда, а мы стали выгружать вещи из автомобиля, через минуту он вернулся в сопровождении человека, который на чистейшем немецком языке представился, как комендант форта и объяснил, что мы находимся на пропускном пункте интернациональных бригад и сказал, что устроит нас ночевать в своем кабинете и предложил немедленно пойти закусить. Мы спустились по узенькой лестнице и вошли в огромную кухню под сводчатым потолком, всю залитую ослепительным электрическим светом. Посередине была большая четырехугольная плита, вся блестевшая начищенной медью, а у задней стены стоял длинный, покрытый клеенкой стол, за ним сидело около пятидесяти человек. Здесь были люди всех национальностей немцы, французы и англичане, болгары и даже негры.