Чтение онлайн

У меня сейчас такое состояние, будто я была слепой, а после прозрела.

Нет, даже не так. Я сидела в темной, комнате, внезапно врубили свет и оказалась посреди хаоса. Глаза болят, слезятся, мозг горит паникой и ужасом.

Мои дети отвечали на мои вопросы односложно, уводили разговоры в пустую болтовню либо отвязывались ложью, в которой у них все хорошо.

После этого они, конечно же, все сдабривали объятиями и поцелуями, и была спокойно и довольной.

У нас все хорошо.

Я улыбалась, наслаждалась прекрасной семьей, а за моей спиной все было объято пламенем недоверия ко мне, отстраненности и даже настороженности.

Я оттолкнула не только Гордея, но и детей, которые ведь не дураки, и они прекрасно видели, как я позволяю себя вести с их отцом.

— Ты у меня не отберешь детей! — в ярости взвизгиваю я и в истерике замахиваюсь на Гордея. — Не посмеешь! Урод!

Он перехватывает мои запястья, сжимает их и молча смотрит в мои глаза. Без ответных угроз, оскорблений. Просто смотрит и все.

Правда в том, что ему не потребуется отбирать у меня детей. Они уйдут сами, ведь они уже уходили, и я не видела в этом проблемы.

Тогда перед выходными, когда Гордей с ними уехал отдыхать, я и им сделала больно. Я и от них отказалась.

А сколько было всего другого, чего я сейчас не могу вспомнить?

— Но я хочу посмотреть на их лица, когда они узнают, что ты не такой уж и непогрешимый, — цежу я сквозь зубы. — Думаешь, что они примут твои измены, а?

— Так ты к ним сейчас рвешься, чтобы обрадовать моей изменой? — вскидывает бровь.

— И тем, что у них будет братик или сестричка, — меня начинает трясти.

Он сжимает мои запястья крепче и немного щурится.

— Теперь-то я и сглаживать ничего не буду, — тихо угрожаю я ему, позабыв о водителе за рулем и охраннике на переднем сидении.

Они молчат и не отсвечивают, прикинувшись, что ничего не слышат и, вообще, следить за дорогой куда интереснее, чем вникать в истерики жены босса.

— Ты потеряешь нимб распрекрасного папочки! За моей спиной настраивал детей против меня!

— Что еще скажешь?

А вины в нем, как не было и нет, будто и не натягивал он свою сисястую Верочку, и меня это в очередной раз обескураживает да такого, что я чувствую себя сумасшедшей дурой.

Сумасшедшей дурой, которая сама придумала Верочку с ее беременностью, но ведь она приходила. Приходила же. Гладила живот, ехидно улыбалась и смотрела на меня, как…

Как на дуру.

Как на идиотку.

— Успокоилась?

И платье ее было слишком откровенным, и эта откровенность была насмешкой над похоронами и надо мной.

Не для Гордея она старалась.

В ретроспективе ее появление на поминках было нарочито показательным, как плевок на могилу Вячеслава.

И весь наш разговор был наигранным. Тогда я видела совсем другое, а сейчас понимаю, что не пугалась она моих едких слов по поводу того, что она сглупила и потеряла Гордея из-за своей наглости.

Она наблюдала за мной, внимательно слушала мои гневные речи, в которых было много самолюбования, а ее ответы лишь подстраивались под мое возмущение. Говорила она то, что я хотела услышать в ситуации с изменой Гордея.

Она ее обрисовала для меня ее до абсурда типичной.

— Какого черта ты такой спокойный? — медленно и хрипло выдыхаю я.

— Кто-то же должен быть спокойным. Нет желания орать.

— Почему тебе нестыдно?

— Потому что нестыдно, — разжимает пальцы, — это же логично, Ляль.

— Ты себя еще считаешь правым? — я опять начинаю заводиться.

— Я просто принял истину, в которой я урод, — пожимает плечами и смотрит перед собой. — И доказывать обратное я не хочу. Надоело, Ляль.

— И я надоела?

— Ты какой ответ ждешь? — отвечает вопросом на вопрос. — И что он изменит? — Вновь смотрит на меня. — Давай честно, Лиля, наш брак превратился в пустую игру еще до Веры. Я для тебя был мужем только на бумагах. Ты меня терпела сквозь зубы.

Терпела. Да именно терпела, но в сторону развода не думала, потому что пришлось бы уйти из красивого идеального болота, в которой я принцесса.

И в возмущении с обидой за измену Гордея было много страха, что я теряю не мужа, а его семью. Мое мнимое благородство в нежелании поднимать скандал после смерти свекра было обусловлено еще отчасти тем, что я должна остаться Цветочком и идеалом, чтобы даже в такой ситуации все потом восхитились моей выдержкой.

Какая я умница. Мне было так больно, но я смогла задвинуть ради семьи свой эгоизм.

Святая женщина!

Сейчас я готова кинуться к детям, все рассказать о их папуле, который связался с другой тетей, и мне все равно, что они проживают трагедию.

Как все изменилось.

Я возненавидела свекра, поэтому нефиг сейчас по нему лить слезы, и в панике, что я оказалась не той, кем была для самой себя, я готова буянить и разрушать все вокруг. И где тот милый цветочек?

Мне надо успокоиться. Я проживаю жуткую метаморфозу, в которой я узнаю многое о себе, Гордее и наших с ним отношениях.

Больно, страшно, но без осознания всего кошмара, что затаился над лживой картинкой, и принятия своих ошибок, я не смогу подняться на ноги.

— Я не повезу тебя к детям, — говорит Гордей, — не потому, что я боюсь твоей разоблачающей беседы с ними, Ляль. А потому, что я не считаю, что ты пришла в хоть какую-то норму.

— Я не знаю, что такое моя норма, — закрываю глаза. — Не знаю.

Глава 40. Я тебя... я тебя... не люблю!

— Если я тебе надоела…

Гордей разворачивается ко мне:

— Я не знаю, что сейчас чувствую, Ляля, но в последнее время у нас все было не ахти. Если бы ты просто надоела, Ляля, то все было куда легче. Ты моя жена, мать моих детей и все это разорвать по причине “надоело” было невозможно. Я действительно не понимал, что происходит, ясно? Я одновременно был лишним, но в то же время важной частью спектакля моего отца. И то, что это блядский спектакль, — он повышает голос, — я без сомнений понимаю только сейчас! Как и ты! Надоела? Нет, блять! — он почти кричит. — Дело не в этом! Я устал быть для тебя идиотом! Просто, мать твою, устал! И я для тебя таким стал незаметно для самого себя! Медленно, но верно! Самое, блять, время сейчас рассказать любимую притчу отца про лягушек и кипяток!