Чтение онлайн

С самых малых лет мы изо всех сил старались не привлекать отцовского внимания, потому что это было чревато бранью, криком и битьем. Поведение дома было примерным. В школе мы были дисциплинированными, прилежными и трудолюбивыми учениками. На улице мы никогда не наглели и не хулиганили. В детские годы все мы были хорошими послушными детьми, которые всегда соблюдали все правила.

Уже в самом раннем возрасте каждый из нас очень хорошо понимал, какой ад разверзнется для него, мамы и остальных детей, если кто-то из соседей или учителей пожалуется на его поведение отцу. Поэтому никто не рисковал.

Сколько себя помню, я всегда избегала отца из-за его импульсивности и непредсказуемости. Если это не получалось, я была паинькой и изо всех сил старалась не быть источником раздражения. Жаловаться было нельзя, плакать запрещалось. И я этого не делала.

После перехода фабрики «Хоппе» под контроль пивоваренной компании «Хайнекен» отец работал в отделе маркетинга и рекламы на улице Рейсдалкаде. Он был так предан своему боссу, что работал и по субботам. Иногда отец брал нас с собой, и мы играли на парковке между автомобилями мистера Хайнекена.

Как-то раз я наткнулась на огромную деревянную лохань, накрытую брезентом. Мне было четыре года, и я решила, что смогу посидеть на ней. Взобравшись на брезент, я провалилась. В лохани была какая-то жидкость, и я насквозь промочила свои брючки.

Немного погодя моим ногам стало больно, потом очень больно, но единственное, что меня беспокоило, – что меня могут наказать за плохое поведение. С каждым часом боль усиливалась, но я не показывала виду. Потом мои штанишки просохли, и уже не было видно, что я куда-то вляпалась. Душа у нас не было, и, чтобы помыть меня вечером, мама, как всегда, посадила меня в умывальник. Когда она сняла с меня штанишки, вместе с ними снялись куски кожи с ног, а в некоторых местах кожа была разъедена до мяса. Оказалось, что я провалилась в лохань с каустической содой. Но в течение всего дня я даже не пискнула, поскольку отец не разрешал плакать.

Все мы старались не высовываться, просто не попадаться ему на глаза. Лучше всего было находиться где-нибудь вне дома.

Каждый вечер он возвращался домой пьяным, усаживался в свое старинное кресло и продолжал пить весь вечер и большую часть ночи. Мама должна была подносить ему холодное пиво. «Стин! Пива!» – то и дело орал он. Он запросто мог прикончить дюжину пол-литровых бутылок за вечер.

В детстве избежать этих вечеров было невозможно. Каждый из нас старался быть как можно незаметнее в гостиной. Все хотели отправиться спать как можно раньше, только чтобы не находиться с ним рядом.

В постели можно было спрятаться, но она была ненадежным убежищем. Каждую ночь мы лежали, слушая, как отец орет и бесится. Мы безошибочно определяли по тону его голоса, насколько далеко он зайдет в своих бесчинствах за остаток вечера и ночи. Мы тщательно прислушивались, не упомянет ли он кого-то из нас, с ужасом думая о моменте, когда он явится в детскую.

Как только отец появлялся на пороге детской, мы притворялись спящими, надеясь, что он уйдет. Но наши надежды были тщетными. Вечера и ночи тянулись бесконечно, и, ожидая, когда отец наконец угомонится и завалится спать, я каждые полчаса слышала удар колокола церкви Вестерторен.

С тех пор я испытываю глубокую ненависть к колокольному звону.

Вечера и ночи были отвратительны, но настоящий ужас происходил по воскресным дням. В воскресенье отец был дома. Целый день.

Казалось, эти дни, пропитанные запахом алкоголя и заполненные отцовскими выходками, не имеют ни начала, ни конца. Известно было одно: без скандала и битья не обойдется. Иногда это начиналось сразу после обеда, а если повезет, то ближе к вечеру.

Больше всего я боялась самого обеда, потому что по воскресным дням еду за столом раздавал он. И все, что тебе дали, полагалось съесть – таков был порядок. Тот, кто не вылизывал тарелку дочиста, считался неблагодарной свиньей, вполне заслуживающей хорошей трепки. Я тряслась от страха, наблюдая, как он наполняет мою тарелку. Это всегда были огромные порции, слишком большие для маленькой девочки, и часто я просто не могла съесть все, что было в тарелке.

В какой-то момент я придумала серию приемов незаметного избавления от гор еды. В зависимости от того, что было на мне надето, и от того, что это была за еда, я либо потихоньку рассовывала ее по карманам, либо набивала за щеки, а потом просилась в туалет. Там я ее выбрасывала или выплевывала.

Вопросов, что кому нравится, никто не задавал, есть надо было то, что дают. Две вещи я ненавидела особенно люто – шпинат и подливку. Как-то у нас на обед был шпинат, настолько липкий, что его невозможно было никуда спрятать, не испачкав руки и карманы одежды. К нему полагалась подливка, которой отец налил мне столько, что еда просто плавала в ней. Дело безнадежное, решила я, мне этого в жизни не съесть. Я почувствовала, что объедаюсь, и стала есть медленнее.

Отец заметил это и заорал:

– Живо доедай! Хочешь, чтобы отшлепали как следует?

Конечно, я не хотела, но понятия не имела, как смогу доесть это огромное количество еды с жирной подливкой.

– Ешь! – заорал он и дал мне ложку, чтобы есть подливку как суп. Я почувствовала, что меня тошнит, и попыталась скрыть это. Если он это увидит, будет действительно плохо. Но у меня ничего не вышло – желудок не принимал мерзкий шпинат и гадкую жирную подливку. Сдержаться не получилось, и еда выплеснулась обратно в тарелку.

Отец обезумел от ярости.

– Ах ты свинья! Не думай, что этот театр тебе поможет – теперь будешь жрать свою блевотину.

Я замерла и в ужасе смотрела на отвратительное месиво в своей тарелке. По его приказу я нерешительно набрала это в ложку.

– Жри, сучка неблагодарная, ты у меня это съешь!

Я закрыла глаза и отправила ложку в рот. Мир вокруг меня померк, и наступила тьма. Очнувшись, я увидела, что отец избивает маму. Она забрала у меня тарелку, и за это ее били. Указывая на неподвижно лежащую на полу маму, отец крикнул мне:

– Видишь, что ты наделала! Это ты во всем виновата!

Я была виновата не только в том, что отец вытворял со мной, но и в том, что он делал с другими. А он был совершенно ни при чем.

Я думала, что происходящее дома нормально и что все отцы такие же, как мой. Только лет в восемь я обнаружила, что это не так.

Я пришла поиграть в гости к Ханне, моей лучшей подруге по начальной школе. Она была самой маленькой в нашем классе, а я – самой высокой. Каждое утро я заходила за ней, и мы вместе отправлялись в нашу школу имени Тео Тийссена на улице Вестерстраат. Ханна жила на верхнем этаже, и я никогда не поднималась к ней. Обычно мы играли на улице, но на этот раз она пригласила меня поиграть у нее в гостях. Ее мама, бабушка и младшая сестренка были дома.

Когда мы репетировали танцевальный номер, чтобы блеснуть им на детской площадке, раздался звонок в дверь. Все семейство Ханны радостно вскрикнуло:

– Папочка дома!

А я побледнела и стала искать, куда бы спрятаться, но ничего подходящего не обнаружила. Они не поняли, зачем я бегаю по комнате, и попросили не глупить.

– Сядь, – сказала Ханна и толкнула меня на диван. – Это папа.

Именно. Папа. В этом-то и проблема.

Бабушка Ханны приобняла меня, сказав:

– Это же замечательно!