Чтение онлайн

— Dov'`e Giovanna?

Я смеюсь. Во рту полно крови. Шутка такая, что ли? Не знаю, замечает ли Лоренцо, что я задыхаюсь. Кажется, он сломал мне челюсть, а из-за столкновения с машиной снова открылась рана на голове, которую он нанес мне утром.

— Dov'`e Giovanna?

Ему нужен ответ. Конца этому не будет, пока я не отвечу.

Я пробую приподняться, но Лоренцо толкает меня обратно. Мне незачем двигаться, мое дело — отвечать.

— Ладно, ладно, — вяло произношу я.

Что мне ему сказать? Надо ли говорить ему хоть что-нибудь? Могу пальцем показать.

— Аэропорт. Она в аэропорту.

С секунду Лоренцо изучает меня. Мне трудно понять, что можно изучать у меня на лице, но, с другой стороны, он, наверное, привык видеть расквашенные физиономии. Я представляю Джованну в аэропорту: стоит в длинной очереди на регистрацию, потом сидит на чемодане, ожидая меня.

Лоренцо убирает ногу с моей груди, наклоняется и вытаскивает деньги из моего нагрудного кармана. Затем протягивает раскрытую ладонь и ждет, когда я отдам остальное. Во время этих манипуляций лицо его ничего не выражает. Ему просто нужны деньги. Он рассовывает их по боковым карманам пиджака и уходит.

Я никак не могу встать. На мне не осталось живого места, и я просто лежу на виду у зевак. Кто-то предлагает мне помощь. Я опираюсь на протянутую руку. Нужен еще один человек. Тело мое повисает безжизненным кулем. Я чувствую, как люди стараются удержать меня. Стоит им меня отпустить, как я валюсь вперед. Меня подхватывают, я отмахиваюсь. Мне нужно пройти в «Макдоналдс», если Джованна все еще там. Оглядываюсь вокруг, силясь остекленевшими глазами рассмотреть что-нибудь сквозь розовую пелену из крови и слез. Различаю столпившихся людей. Взмахом руки гоню их прочь. Они отступают. Я вытираю глаза рукавом.

Гаэтано и Сальваторе стоят по обе стороны входа в вокзал. Сальваторе прислонился к косяку, руки сложил на груди: скучает. Гаэтано нервно курит. Их я больше не боюсь. Мальчишки, подмастерья. Вот она, вертикаль власти: на самом верху Алессандро, а эта шантрапа — низшее звено. Теперь, когда брат вышел из тюрьмы, их полномочия ограничены. Что же до самого Лоренцо, то его возможности не идут в сравнение с властью человека, способного приказывать ему.

Алессандро. Мой друг. И все из-за того, что я переспал с его женой. Рога ему наставил. Оскорбил его мужское достоинство. Его неаполитанское мужское достоинство. Измена, которая требует жестоких действий. И это на глазах у Луизы. Хорошо продуманное шоу, имеющее целью продемонстрировать собственной жене, у кого в руках настоящая власть. Спектакль этот на нее и был рассчитан. Ему незачем было смотреть в мою сторону. Алессандро точно знал, как все произойдет. Если ему и требовалось доказательство, то он его получил, когда лицо мое влипло в окно машины: подвеска качнулась достаточно ощутимо, чтобы он оторвался от своей папки. Когда они вернутся домой, шофер смоет с машины мою кровь. И только Луиза еще может напомнить судье о том, что он натворил. Алессандро в ответ заявит, что если она меня забудет, то будет прощена. Такова сделка. Может, как раз сейчас сделка и заключается на заднем сиденье лимузина, на окне которого следы моей крови. Это один из ключевых моментов спектакля. Чтобы все было ясно. Так, чтобы не было ему нужды спорить с Луизой или уговаривать ее, унижаясь в ее глазах. Пойдет ли она на сделку? Я вижу Луизу: ее прекрасное, совершенное лицо, ее чудесную улыбку, ее волшебный, манящий голос. Пойдет ли она на сделку? Я не знаю.

Шагаю навстречу бандитам. Те качают головами. Мне еще нельзя домой. Еще нужно кое-что проверить. Хочется взглянуть туда, где сидела Джованна, но я не могу рисковать, вызывая подозрения у ее братьев. Гаэтано настолько взвинчен, что замечает любую мелочь, любой пустяк. Поворачиваюсь и пытаюсь найти ее, но все плывет в тумане.

Понять не могу, как ее не заметили. Слишком были заняты мной или считали, что наше свидание будет более очевидным? Скажем, под часами. У платформы. Возле кассы. Когда же ее там не оказалось, им и в голову не пришло заглянуть в «Макдоналдс» из-за старого семейного предубеждения к этому заведению.

Оглядываю площадь Гарибальди. Уже стемнело. Воздух тяжел от бензиновых испарений. Вечер обещает быть жарким. Я выхожу на проезжую часть. Поток машин медленно движется. Я неуверенно иду вперед, и такси снуют вокруг меня. Похоже, никто не помешает мне удалиться: пока я в Неаполе, меня непременно найдут. Нигде не спрячешься от Алессандро, Лоренцо и раскинутых ими сетей. Так что у меня есть еще несколько часов, пока они не убедятся, что я соврал. Тогда меня найдут. Это всего лишь отсрочка. Что ж, я протяну чуть дольше. Не могу сказать, что я разочарован. Вместо страха приходит ощущение покоя. Все мои варианты разыграны. Всем моим обязательствам пришел конец. Больше я никому не обязан, кроме самого себя. Есть только я и только этот город.

Медленно направляюсь в дальний конец площади, к трамвайным и автобусным остановкам, журнальным киоскам, толпам народа, спешащего в часы пик по домам, к проспекту Умберто, который приведет меня обратно к центру города. Появляется искушение вернуться к синьоре Мальдини. Но тогда она тоже окажется втянутой в эту историю. Нет, туда нельзя. Куда бы мне пойти? Укромного местечка у меня здесь нет. Может, спуститься к порту? Там по крайней мере прохладно. Интересно, порт тоже под их наблюдением? С чего бы? Паромы ходят только на острова и в Сорренто. С другой стороны, есть суда покрупнее: в Палермо, круизные лайнеры. Я могу удрать отсюда, мелькает мысль. Могу отсюда вырваться. Нужно только добраться до порта. Спокойствие мое сменяется волной возбуждения. Мне удается увернуться от какой-то «веспы», летящей прямо на меня.

Вот как, значит, это бывает. Неизвестный убийца на «веспе».

Пуля вонзается, стремясь проникнуть в мое тело. Ей это удается, пусть не без труда. Чувствую, как она старается. Но скорость ее гасят мышцы, внутренние органы.

Умереть от пули — это отнюдь не быстро. Это медленный миг, который тянется долго. Вся жизнь проходит перед глазами. Миллион мгновений, угасающих в головокружительном водовороте.

Чувствую, пуле еще предстоит проникнуть глубже. Я должен сопротивляться и не пускать ее дальше.

Падаю. Один шаг — и наземь. Пронзает острая боль. Внутрь врывается холодный как лед воздух и быстро заполняет меня. Мне это совсем не нравится. Пусть это пронесется мимо, чудом пронесется.

Меня переворачивают. Слышу взволнованные голоса. Неаполитанская речь — гортанная, с хрипотцой. Срывают рубашку. Чьи-то пальцы дотрагиваются до меня. Мне становится тепло, но потом холод возвращается. Слышу вой сирен.

Надо мной склоняется какой-то старик. «Неаполь, — произносит он, качая головой. — Неаполь!»

Сначала вижу только клочок неба. Вокруг меня ноги, обутые в ботинки, туфли. Вижу свою руку: лежит рядом без движения. Спящая рука. Пальцы полураскрыты, словно сжимали яблоко, а то выкатилось.

Другая рука лежит на груди.

На мгновение повисаю в воздухе. Под меня подсовывают носилки. Снова опускаюсь. Перехлестнули ремнями. Тело жестко закреплено.

Я в окружении полицейских. Руки на револьверах. Люди расступаются, освобождая проход.

Думаю: а как же Джованна… как же Джованна, так и торчит в «Макдоналдсе»? Сидит на желтом стульчике из пластика, ждет меня, читает «Джейн Эйр». Она будет думать, что я кинул ее в беде. Я кинул ее в беде.

Опять взмываю вверх, перемещаясь головой вперед под темным небом.

Свет вокруг меня гаснет. Движение прекращается. Взгляд улавливает разрозненные мгновенные снимки окружающего мира, разум силится сложить их воедино. Это живописное полотно, прижатое к моему лицу: ласковое пятно, бледное и теплое.